Не предвещавший никаких сюрпризов день, должен был окончиться как обычно: охотой, привалом и трапезой, после которой воины отдыхали и сменяли друг друг в дозоре. Но зов все испортил.

Обычно, никто не пересекает их владения целенаправленно. Всякого   рода небылицы о оборотнях, ходили и в Сеймире, а здесь же, в Риддемире, о них и том что они из себя представляют, и вовсе  толком не знали. От того, границы окрестностей Баэдирса редко нарушались, а в тех случаях, когда это происходило, непрошенных гостей просто выпроваживали.

От того, сигнал о появлении врага был неожиданным. Его не подают, когда какой-то крестьянин заплутал, пока собирал грибы и ягоды.
Удар был по-настоящему неожиданным, ведь каким-то неведомым образом, чужак двигался с поразительной бесшумностью. Заметить его приближение, Фейрлейву удалось только перед самым замахом. Что удивительно, даже Ульф не смог обнаружить противника. 

Первый удар, мужчина пропустил и почувствовал, насколько сильным он пришелся в солнечное сплетение, а после, стволом по спине. Если бы оборотень не был привычен к такому, то непременно сложился бы пополам, после чего был убит. Броня тоже погасила удар, но не избавила его от того, что он закашлялся.

Чужак воспользовался моментом и попытался нанести Фейрлейву смертельный удар, но волк сумел возобладать над своим телом и уклонится. Ответным выпадом, оборотню удалось глубоко разрезать щёку чужака, но и тот не остался в долгу, попытавшись сблизиться и нанести дезориентирующий удар, который, к счастью, пришелся в не в висок и лишь разбил мужчине нижнюю губу.

В завязавшейся схватке, Фейрнлейв убедился в том, что его противник по настоящему силен и не впервые держится за оружие. Тем ни менее волк тоже не является зеленым юнцом и носит свое звание пасти стаи, вполне заслуженно. Во время очередного обмена ударами, оборотень ударил своего противника основанием ладони в нос, вследствие чего, чужак был полностью дезориентирован и упал на спину. Фейрнлейв не стал тянуть и просто пронзил его своим клинком.

Обернувшись в ту сторону, где до этого сражались Ульф и второй чужак, он обнаружил своего друга победителем.  Его противник лежал на животе и потихоньку, под ним алел снег, что был до этого безупречно белым. Однако сам Ульф тоже был не в лучшей форме. Оперевшись о ствол сосны, он переводил дух.

— Друг, ты сильно ране… — прозвучал новый сигнал, призывающий подмогу — Постарайся привести себя в порядок, а после, по возможности, нагони нас!

Стремглав, Фейрнлейв бросился туда, откуда он услышал сигнал клыка. Открывшаяся перед ним картина, лишь усугубляла возникшее в самом начале смятение. Одежда мертвых чужаков, не была похожа на что то из того, что он видел до этого.

— Пасть, — хрипло прорычал один из оборотней, обращаясь к Фейрнлейву. — Они убили кабана, двух волков и медведя. Защищали ее, что кусок мяса. Убьем ее? Что еще делать с ней?

Что вообще происходит? Мы, оборотни, потеряли четверых, при том что противников, по всей видимости, не было намного больше. Неужели остальные, были также сильны, как и те, с кем сражались мы с Ульфом? Да и не понятно, почему они вообще решили сражаться, вместо того, чтобы просто покинуть окрестности Баэдирса, когда им на это указали. На разбойников не похожи, потому, странно это все.

— Мертвые не говорят, Торстейн. А мне очень интересно, кто они такие, откуда пришли, и почему не покинули наши владения. Уверен, альфа, око и дух, разделяют мой интерес.

Мужчина подобрал лежащий  снег и начал счищать кровь с лезвия своего клинка. Облизнув собравшуюся из разбитой губы кровь, он вышел вперед своих клыков и уткнул меч, лезвием к земле, а сам выпрямился и уперся о рукоять. Недолгое время, Фейрлейв просто изучающе смотрел на девушку своими золотыми глазами, после чего заговорил:

— Вы забрели в земли оборотней, дарованные нам королем Фестберга. В соответствии с его указом, ни люди, ни оборотни, не могут беспричинно пересекать очерченную границу, которая, в том числе, проходит по руслу Студенной. —- усталый вздох сорвался с губ оборотня, после чего правая рука чуть соскользнула вниз по рукояти — Прошу тебя сложить оружие и сдаться, чтобы мы могли отправиться к альфе стаи, где ты все расскажешь. Если ты откажешься, то мы захватим тебя силой. Ну а если ты переживаешь за свою честь, то я даю слово, что никто не покусится на твое тело.

Одинокая незнакомка к своему несчастью попала в ловушку: с одной стороны дорогу ей преграждал камень, с другой — мешали окружившие неприятели. Она опасливо отступала назад, пока не уткнулась спиной в заснеженный бок холма, испещренный острыми мелкими гранями булыжника, редко обтянутого подушечками мха. Слушая предводителя оборотней вполуха, девушка подняла голову, чуть отогнув капюшон, из-под которого выскользнули черные с белым прядки волос, и задумалась, как будто решалась на какой-то шаг. Невзначай она приложила левую руку на булыжник и провела по нему ладонью.

Слишком гладкий. Отметила она в своих мыслях.

Нож. Он все еще был в ее руках. Она посмотрела на него, как на последнее спасение и замахнулась, целясь им в свою грудь.
Волк сначала не понимал, что собирается сделать незнакомка, но вскоре все встало на свои места. Отпустив меч, Фейрлейв резким движением бросился к чужачке, в попытки перехватить её руку и не дать совершить самоубийство, но ему не хватило пары мгновений. Он вошел в грудь, а оборотень, успел лишь схватить ее за руку и не дать ни выдернуть, ни загнать кинжал ещё глубже.

— УЛЬФ! БЫСТРЕЕ, ПОМОГИ ЕЙ!

Дождавшись пока его друг подойдет, волк начал напряженно наблюдать за тем, как он пытался не допустить ее смерти.
Услышав похрустывание снега, Фейрнлейв резко обернулся, думая что к девушке подоспела подмога. И пусть внешний вид это девицы с секирой, от чего-то был странен, частичное обращение выдавало в ней чистокровного оборотня. Вот только, волк был готов поклясться, что никогда не видел ее прежде.

Многовато чужаков и вторженцев, на один день. Мало мне того, что эту дуру от смерти спасать надо, так ещё с этим разбираться…

— Кто ты такая? Подойди сюда и назовись!

[ Совместный пост: Ирр, Ульф, Фейрнлейв ]

Вот Ирр шла себе, щёлкала, никого не трогала, ещё даже не задумывала вступать в бой, хотела просто, ну, посмотреть поближе (наверное?), а тут…?
Зажатая в кольцо из оборотней вдруг вздрагивает, оружие в её руках сверкает отражением солнца, взмах — и она втыкает его в себя, пока оборотень подлетает к ней с громким криком, и, и, и не добивает?
Что у вас вообще происходит?
— БЫСТРЕЕ, ПОМОГИ ЕЙ! — он командует так уверенно, что Ирр почти подрывается с места, но быстро соображает — адресована просьба не ей, не ей и вмешиваться.
Ей бы, на самом деле, лучше вообще вернуться сейчас к Пунгуру и оказаться подальше отсюда, потому что разборки явно никоим образом не ложатся на нравственные ориентиры непосредственно Ирр: то люди перед ней собирались поубивать друг друга на месте, то вот они же спасают своего врага, лишь бы тот не…
А, ах, да. Конечно. Они же не знакомы. Наверное, хотят спросить, как её зовут — по крайней мере перед смертью. Чтобы знать потом, кому мстить за убитых товарищей.
Второй оборотень тем временем занялся лечением, и Ирр завороженно переключилась на него. Магию она видела не так часто — почти совсем не видела; а этот был магом определённо точно, потому что его слушались, а он — без бинтов, без каких-либо медицинских инструментов, вот так просто кинулся к ране и что-то над ней… ну, делал. Магия же, абсолю…
— Кто ты такая? Подойди сюда и назовись!
Точно, командир. Ирр в этот раз среагировала куда менее охотно: она перехватила секиру одной рукой, нахмурившись, и хрустнула шеей, но над предложением очень серьёзно поразмыслила.
— Я Ирр. Если можно, постою, — свободной рукой залезла в мелкий кожаный мешок, подвисший на ремне, и достала оттуда моток бинтов. — Пригодится? Или он… сам разберётся?
Она кивнула в сторону лекаря, который в команде со своими соотечественниками пытался вернуть безмозглой самоубийце жизнь. Тот, полностью сосредоточенный на лечении пришлой женщины, краем уха услышал незнакомый голос и, обернувшись буквально на секунду, увидел моток бинтов и изъявленное непонятным оборотнем желание помочь. К сожалению, он не мог подолгу отвлекаться и задерживать внимание на чем-то кроме поддержки заклинания, но помня о своей ране, лишь кратко ответил, дабы не потерять концентрацию, но и не быть грубым.
— Мне самому понадобятся. Спасибо. Позже только.
Ирр дёрнула плечом, забрасывая бинт обратно в сумку.
— И откуда ты, Ирр? — проснулся первый. Ирр не стала перечить, но и отвечать у неё никакого желания не было: оборотень явно не выглядел как тот, кто пришлёт отцу цветы в благодарность за такую великолепную дочь.
— Я так-то просто мимо проходила, но вы, ребята, очень шумные. Не каждый день в дороге такое… встречается.
Голос упал до низкого хрипа, а потом и вовсе затих. Ирр нахмурилась, всё же сделав пару шагов в направлении собеседников, и чуть напряглась, рассчитывая в случае чего попробовать отбиться.
— Боюсь, что теперь ты пойдешь с нами, иначе мы тебя потащим. Бежать бессмысленно, ведь луки у нас не для красоты. Убери частичное обращение и положи секиру, — а он продолжил наседать. Как грубо.
— Пойти-то с вами я могу, — Ирр прищурилась, носом кивая в сторону самоубийцы, — но, сам посуди, какие у меня шансы не закончить, как она, если вы всей толпой сейчас резко передумаете и решите меня погрызть?
— Получается, ты всё-таки не из деревни, раз не знаешь почему ситуация с этой беловолосой вышла таким образом... — мужчина снова вздохнул, более тяжко чем прежде, очевидно устав от внезапных сложностей. — Мы не собираемся тебя убивать, если ты не будешь совершать глупости. Пройдёшь с нами, ответишь на вопросы, а после, можешь идти куда хочешь. Но оставить тебя здесь, просто так, я не могу. Так что, не усложняй жизнь себе и нам.
— Я не... — Ирр запнулась, снова задумавшись. Из деревни? Что-то такое, кажется, было на карте, но это было явно не с той стороны, куда Ирр хотела попасть. Погодите, деревни? С оборотнями которая, недалеко от Ворфьялла и... о-о, духи, нет. — Ладно. Ладно. Хорошо. Держи...
Она повернула секиру ручкой от себя, но не протянула её навстречу.
— Нет, не держи. Она мне дорога. Мы можем подобрать моё, гм, животное? Оно глупое, потеряется здесь. Со всеми моими вещами.
— Секиру всё равно придется отдать. Мы вернём её после того, как ты поговоришь с альфой, — вредный волчара обернулся к своим людям, — Торстейн, Хальфдан! Возьмите секиру и проводите её до зверя. Если что, зовите.
Ба-а. Какие противные. Только попробуйте её повредить, я вам уши пооткручиваю.

Отредактировано Ирр Звериный Рёв (27-08-2024 17:33)

Что-то я рано запаниковал, она же и правда почти не дышит, какое брыкаться. Ну хоть мешаться тут не будут. – Пронеслось в голове мага-оборотня перед тем как он непосредственно приступил к лечению.

Закончив исцеление самоубийцы, Ульф тяжело вздохнул, его глаза закатились, и он чуть было не упал в обморок. Но холодная земля и нежелание быть обузой остальным воинам привели его обратно в сознание. Он чувствовал, что на это заклинание ушли последние силы, остававшиеся в его и без того изможденном теле. Волк откинулся на пригорок, рядом с вылеченной и лежавшей без сознания девушкой, чтобы хоть немного восстановить силы. Живицы оставалось не так много, отчего Ульф решил не тратить остатки, ведь дома осталась последняя фляга, купленная у торговца около месяца назад.

Неизвестно, когда теперь следующий торговец сюда придет, живицу-то хрен найдешь в наших краях.

Более-менее придя в себя, Ульф заметил ту, с кем он перебросился фразой во время лечения. Это была девушка, ростом чуть пониже их с Фейром, однако по комплекции, чертам лица и общему настрою клыков и пасти стаи, он смог сделать вывод, что она являлась оборотнем-медведем, но, несмотря на общую недружелюбную обстановку и то, что он был предельно истощен, Ульф смог подметить ее привлекательность, хоть, судя по всему, она и была прилично младше него. Но как тусклый свет факела в туманном лесу, что-то замаячило на задворках его сознания и никак он не мог понять, что же это такое. Однако, сперва надо было подумать о своей ране, и тут пригодилась бы помощь либо Фейрнлейва, либо неизвестно откуда взявшейся медведицы. Неизвестно, чем он руководствовался, может, тем что хотел узнать пришлую поближе, может, тем, что он немного корил своего командира, за то что тот оставил его в лесу раненого, но предпочел он компанию девушки-оборотня.

– Эй, ты же бинты предлагала, да? Могу я понаглеть и попросить о помощи, чтобы нормально рану перевязать? А то моя импровизированная повязка уже совсем в негодность пришла

Девушка в ответ посмотрела с опаской.
— Совсем меня обобрать решили, да?— пробурчала себе под нос, доставая из мешка на ремне моток бинта. Снова. — На. Держи. – И задумалась. — Магия — это больно? Или раны по какой-то другой причине?

Ульф немного закашлялся, после чего с небольшой улыбкой заметил:

— Ты ж сама предложила помощь, вот я и воспользуюсь предложением. — Волк протянул руку, и, взяв бинты, продолжил. — Не боишься меня? Магия ж страшная штука, как все говорят, а на самом деле вон, жизни спасает, не ради блага спасенного, но все же спасает. И нет, боль не из-за магии.

— Боюсь? Пф. С чего бы?— девушка усмехнулась, распрямившись. — Разве вот это, — она театрально обвела себя руками, — можно побороть какой-то магией? Не-а. Ну и, раз полезное, значит неплохое.

Все еще, опираясь спиной о пригорок, маг положил моток бинтов на колени, после чего скинул накидку и нагрудник. Рубаху, в области ключиц окрасившуюся алым цветом, он не стал снимать полностью, лишь оголил раненое плечо. Сжав зубы, оборотень, насколько ему позволяла одна свободная рука, развязал и откинул в сторону свою импровизированную повязку, оголяя открытую рану, и, взяв бинты, на пару секунд задумался, как бы прикидывая, как вообще одной рукой перевязываться. Не найдя ничего лучше, Ульф попробовал снова прибегнуть к помощи девушки.

— Я понимаю, что мои сородичи, похоже, произвели на тебя не очень приятное впечатление, но не могла бы ты… помочь? Я одной рукой не быстро управлюсь, а то ведь еще и холодно. К слову, как тебя зовут-то? А то я не особо вслушивался, пока тут… лечил.

— Ирр, — среагировала она на вопрос сразу же, тем не менее, не спеша отвечать на предыдущий, — Звериный Рёв. Но вы тут все, наверное, звериные рёвы и медвежьи... коровы?.. что-нибудь эдакое.

Она посмотрела на собственные руки, потом на Ульфа, потом снова на свои руки.

— Ну, я... могу попробовать, но я, если честно, людей редко перевязываю. Не боишься?

— Не боюсь. Я перевязки редко кому доверяю. Считай, это показатель доверия. Кстати да, я Ульф, просто Ульф, без медвежьих.. коров — На этих словах он немного посмеялся, а после  взгляд волка стал немного стеклянным, будто он вспомнил что-то приятное, что-то, что грело его душу в тяжелые моменты.

— Считаю, это показатель неспособности жить с одной рукой. Ничего, я тоже не умею, — она усмехнулась своим неозвученным мыслям, перехватив заветный моток бинтов из чужих рук. — Не кричи, если больно будет. Меня твои друзья пришьют на месте.

И приблизилась, совершенно не стесняясь. Точно также, совершенно не стесняясь, замерла, не зная, как к чужому телу подступиться. В конце концов, позависав в статичном положении с несколько секунд, аккуратно приложила начало мотка к плечу, чуть грубо надавив пальцами, и начала... наматывать бинт, волк же только резко вздохнул, но не издал ни звука. Это оказалось не так сложно, как казалось — только... странно, наверное, в плечо дышать незнакомому человеку. И влажно — от крови. И боязно — от неумелой резкости.

Все эти пару минут, пока руки медведицы достаточно резво перебинтовывали раненого мага, его не оставляли мысли, будто он и правда ее где-то видел, но никак не мог понять где именно. Что-то в ней было.. знакомое? Случайно же встретившись взглядом с девушкой, оборотень быстро отвел глаза, однако не смог объяснить самому себе, почему оставшееся время, пока над ним колдовали, он хотел, чтобы это повторилось.

— Скажи, когда... всё? Или не говори? Сама, наверное... разберусь, — запнувшись от случайной встречи глазами, она насупилась и продолжила своё незамысловатое дело. Оборвала бинт. — Всё. Гуляй, калека.

Щёлкнула протезом, скрипнула снегом, отходя на шаг.

Ульф чувствовал, как крепко положила бинты девушка-оборотень, за что ей был чрезмерно благодарен. Больше решив не утруждать случайно забредшую путницу, он кое-как сам влез обратно в жилет и надел накидку, покрепче укутавшись, чтобы согреться даже после такого столь недолгого нахождения на морозе.

– Спасибо, Ирр Звериный Рёв, с меня должок.

Вот только на ногах из-за истощения он все еще стоял с привеликим усилием. Было ясно, что до Баэдирса он сам не доберется, но тогда вставал вопрос, как собственно ему туда попасть. Первый, кто попался ему на глаза, был один из двух оборотней-медведей, крупный добряк по имени Угери. Он был один из тех, кто в силу своих физических качеств не только не боялся Ульфа, но и поддерживал с ним более-менее дружеские отношения. Перекинувшись парой фраз, Угери согласился дотащить на своей спине не такого крупного и тяжелого волка до Баэдирса.

Дорога выдалась довольно тяжелой, особенно для тех оборотней, кто тащил мага и злополучную самоубийцу, из-за которой все это началось. Будучу в свое положении немного «выше» остальных участников процессии, Ульф мог видеть Ирр, идущую одну из первых. В голове его роились разные мысли, и о его прошлом, и настоящем, о тех прикосновениях и взгляде в глаза неизвестной.

Маор меня подери, чем я вообще свою голову загружаю?

Но тут в голове воина что-то щелкнуло. Он вгляделся в девушку, идущую чуть впереди и лишь только сейчас заметил ее сходство с одной женщиной из их деревни.

Да ну не может быть.. хотя, если подумать.. примерно тогда это и случилось.

Из-за столь тяжелых мыслей, удовлетворенный, что он наконец разгадал загадку, мучившую его последние несколько часов, на последнем участке пути Ульф так и задремал на спине медведя, тащившего его. При входе в Баэдирс Ульф очнулся от возни, устроенной странным ездовым зверем и волком Фейрнлейва. Сейчас, скорее всего, и одну и вторую девушку поведут либо к Оку, либо вообще к Альфе. Вот только, если то, что он заметил - правда, одну из них примут достаточно тепло. Но для этого ему нужны были силы, которых у него не было. Ну как не было, за время дороги на широкой спине он немного отдохнул и пройти до хижины духа он бы точно смог. По крайней мере, он на это надеялся. Слезши со спины Угери, Ульф подошел к Фейрнлейву.

— Командир, думаю, ты будешь не против, если я отправлюсь к Духу? Моя рана слишком сильна, чтобы я мог в настоящий момент хоть как-то тебе пригодиться. Можешь сказать только, что будет с самоубийцей и медведицей? После лечения, я бы хотел присутствовать при допросе, или что там с ними будут делать.

— Я тебя и так собирался к нему отправить. А поводу присутствия... Это решать не мне, а альфе. Так что, ступай.

Значит к Альфе.

— Спасибо Фейр, я пойду.

И аккуратно, не сильно торопясь Ульф направился к хижине Духа стаи, чтобы как можно быстрее залечить рану, дабы потом зайти в соседний с хижиной жреца дом, в дом Сванхильд Светлой, той, кто с огромной вероятностью была матерью нашедшейся спустя столько лет девочки-медведицы.

Отредактировано Ульф (30-07-2024 19:14)

Шла Ирр молча. Казалось, будто исходящее от оборотней презрение, подпитываемое усталостью и скорбью по погибшим товарищам, можно было ощутить кожей — настолько неуютно ей было. Руки чесались сделать что-нибудь глупое, а секиры, чтобы их почесать, рядом не было — её так и нёс при себе этот грубиян Торстейн, который до этого посмел угрожать Пунгуру. Ё, да кто вы вообще такие, с какого перепугу наглеете? Ну прошлась по вашей территории, ну засветила лицом, это совсем не даёт вам права так себя вести! Не пленница, законов не нарушала, вы, узколобые хряки, лучше бы за собой следили — изо рта воняет, волосы запутанные, говор как у… бешеных дикарей, коими вы и являетесь!
Так она, в общем-то, только думала. Вслух она на то неаккуратное предложение бросить Лентяя в лесу лишь оскалилась, гневно посмотрев на злобного дворфа, но слова решила отложить. Немного потерпеть надо. Совсем немного…
— …ещё немного, Пунгур, ну же, — Ирр села перед зверем на корточки, ладонью поднимая его морду на себя. Потрепала его по ушам, успокаивая. — Знаю, ребятки недружелюбные, и темп у них не сказать чтоб приятный… но нам всего-то и осталось, что поздороваться с их главным хреном, а потом пойдём дальше… ты, конечно, ходить не любишь, но уверена, от них мы пойдём бодро и быстро.
Подобные остановки происходили ещё несколько раз: Пунгур возмущался, оборотни злились, а Ирр со страдальческим выражением лица ласковым голоском говорила зверю на ухо всякие гадости про своих попутчиков; это придавало туко-туко сил, и он снова поднимался, нехотя продолжая путь.
Поправив белый плащ на плечах и чуть поёжившись от холода, поднималась и Ирр; протез после первой остановки она протёрла и засунула в сапог, чтоб не увлажнялся сверх меры. Вообще, стратегически она, конечно, прокололась — нужно было скрывать факт металлической ноги… и своей родственности противным клыкастым дворфам, но? Но кто знает, что они сделали бы, не узнав в ней медведя? Сожрали бы на месте. Хищники ж… по большей части. Кстати, а что едят эти хряки в такую замечательную погоду?.. или хряки и мясо тоже едят?
В тяжёлых раздумьях о своей судьбе, о кабаньей судьбе и о судьбе Пунгура прошёл остаток дороги.

— А… гм… ты тоже из этих, из человеконогих? — почесав голову, Ирр взглядом уткнулась в зверя, который носом уткнулся в неё. — Нет, ты какой-то слишком собакообразный.
Да, такая ездовая лошадь наверняка приносит больше пользы, чем туко-туко, повезло Фейнейл… Фей… р… Фею. Зато туко-туко умеют норы копать, и вообще они очень милые, они, оо, нет, друг, только не — и, громко заверещав на своём грызуньем наречии, Пунгур помчался вперёд, уже вовсю представляя, как клыки неизвестного создания вонзаются в его ленивый зад.
— Ну вот. А всего-то и нужно было, что один хитровыдуманный волк.
И ничего он не заплыл жиром, Фей-как-там-тебя-важный-мужик! Видишь, как резво носится?

И я сейчас… резво… унесусь… — Ирр замирает, стоит группе остановиться у границы деревни. Кто-то что-то говорит за её спиной, но слова шуршат непонятной песней: вид самодельных домиков, домиков-палаток и… и вот этой широкой тропы, истоптанной сотни раз лапами, ногами, и ноголапами… и — запах? Этот странный запах: кажется, будто кто-то варит ту странную, кислую жижу из синей ягоды с непримечательного кустарника, «выбирай тот, у которого подрезаны ветки, с него точно уже собирали, значит безопасный». Её вкус стынет на языке, но почему-то…
Это всё чужое. Не то. Лишнее — в планах Ирр нет места бессмысленным поискам прошлого. Это — то место, где она родилась? Или это — просто похожее? Или всё это — простое совпадение? Плевать. У неё уже есть прошлое и настоящее, и искать в прошлом то, что может стать будущим, она не собирается. Будущее само её настигнет, если захочет.
Наковальня на левой ладони призывно зудит.
Её отношение к этим грубиянам не изменится из-за какой-то глупой ностальгии, овладевшей слабым разумом.
Насупившись, она разворачивается обратно к спутникам. Ловит взглядом глаза Ульфа, который проходит мимо, вглубь деревни. Задумывается — лишь на мгновение — не помрёт ли он от заражения крови, но вспоминает, что у них же здесь маги, все дела: не помрёт. Осталось лишь не помереть самой после болтовни с главарём местной шайки.
Но как же неприятно, что “главарь местной шайки” уже даже мысленно звучит не так задорно и обиженно. Бесит.
Бесит, бесит, бесит,
— Да, да, да, пойдём, — звуча больше растерянно и раздосадованно, чем зло (как хотелось), она хлопает Пунгура по спине и самостоятельно, без всяких конвоев, направляется вслед за Пастью. Это имя оказалось в разы проще запомнить.

И вот, они стоят. Ирр Звериный Рёв и ещё какой-то безымянный (сам виноват, что не представился). Стоят, ждут чуда с неба, или, как это называют в деревне, Око Стаи. Пафосно, красиво, только вот от вердикта этого пафосного и красивого, которого Ирр пока даже в глаза не видела, зависит, насколько целой она сегодня уйдёт. Это учитывая, что изначально она сюда пришла уже не слишком целая.
Ещё и Ульф ушёл. Даже поговорить не с кем.
— А часто к вам незнакомцы заходят? Вы их обычно сразу едите или, как меня, на собственной ноге к кухне доставляете? — решает она всё-таки уточнить у сопровождающего. Не смотря на него, конечно. А то ещё нападёт.

Но скалозубый худоволк лишь со смесью подозрения зыркает на Ирр, вероятно, думая — всё ли у неё в порядке с рассудком. Так и молчит. Наверное, лишнего сказать боится.
Ну и молчи, я у Ока спрошу.

[Совместный пост: КМ, Ульф]

Получив разрешение от Пасти проследовать к Духу стаи, Ульф бросил взгляд на Ирр, с которой, надеялся все будет хорошо, и ни Фейр, ни альфа, ни кто было еще не совершат глупостей, и направился вглубь деревни. Она, как никак, не оказывала сопротивления, да и вообще помогла ему. А ее зверь.. это вообще нечто. Интересно, как он реагирует на вид полных превращений?

Следуя по деревни к знакомому дому, мысли волка метались от довольно позитивных мыслей, к не таким уж и радужным. Тот момент в лесу, когда Ирр его перевязывала.. это пробудило такие приятные, но в то же время болезненные воспоминания о Далии. Когда будучи совсем неопытным юношей он получал травмы, которых можно было избежать, и шел в хижину юной травницы, дабы подольше побыть рядом с ней. Но сейчас было не время предаваться таким воспоминаниям, его племя было атаковано странными людьми, проявляющими такую недюжинную ловкость, от которой пали даже двое товарищей Ульфа, которых он знал как мечников получше себя. С этим было необходимо что-то делать, но сперва - залечить рану. Может, когда силы немного восстановятся, он сможет немного “припугнуть” пленную, если она окажется крепче, чем ожидает его друг Фейр.

Попытавшись отвлечься, маг просто шел по деревне, смотря по сторонам. Он любил это место, любил жителей, был готов отдать за них жизнь, но все это за 20 лет начало порядком надоедать. Надо бы поговорить с главами, когда разрешится кризис с нападением. Может, собрав экспедицию, они попробуют расселиться и в другие края, в края не сильно заселенные риддемирцами, в какие-нибудь густые леса, да даже поля. За этими думами он подошел к дому Духа стаи. Постучав несколько раз и приоткрыв дверь, клык получил в свою сторону массу ругательств от жены Сигерда. Почему-то он так и думал, что его наставника не будет дома, отчего он быстренько извинился и поспешил ретироваться, пока в него не метнули еще один топор.

Следуя к святилищу, которое отдаляло мужчину от его второго пункта назначения он снова вспомнил тот случай в деревне. Это было лет двенадцать-пятнадцать назад, если ему не изменяла память. Он уже прошел Признание, и периодически участвовал в патрулях, когда, вернувшись с очередного, узнал о нападении великана на деревню. Тогда почти вся деревня говорила об этом случае, так как в тот день молодняк выбрался из яслей и погиб молодой волк, и вроде бы еще взрослый медведь. Одну девочку не нашли после этого случая, но боялись делать какие-то выводы сами. Её мать, Сванхильд Светлая, спокойно жила себе в Баэдирсе, и Ульф частенько видел ее и сейчас мог сказать, что Ирр была на нее похожа почти как две капли воды.

Надо будет поговорить с ней, и, по возможности, свести с Ирр. Может узнают друг друга.

Задумавшись, оборотень чуть не врезался в двери святилища, к которому вышел спустя несколько минут дороги от дома Духа. Аккуратно зайдя внутрь, он застал жреца, молящимся Маору. Может, Покровитель и защищал их, но Ульф старался придерживаться точки зрения, что без должной воинской подготовки, никакой Маор не убережет их племя, как показал даже сегодняшний случай. Плечо начинало снова надрываться болью. Повязка, бережно наложенная медведицей, за время дороги немного разболталась и недавно остановившаяся кровь снова могла потечь из раны. Однако Ульф уважал своего наставника и не стал прерывать важный тому ритуал. Когда же медведь закончил, то обратился к клыку.

— Что тебе понадобилось здесь в такой час, клык? Случилось ли чудо, и ты последовал моему наставлению о выражении большего уважения Зверю, чем ты обычно ему оказываешь?

– Приветствую Дух, – волк склонил голову в приветственном жесте. – По моему скромному мнению, я и так отдаю должные почести Маору, должно выполняя свои обязанности, оберегая нашу деревню и охотясь ради ее жителей. Касаемо того, зачем я здесь, – Ульф аккуратно снял проходную накидку, положив ее на скамью у входа, – на патруль напали неизвестные люди. Они были сильнее и ловчее нас. Несколько оборотней убито, я сильно ранен. Мои магические силы ушли на выполнение приказа Пасти, потому и не могу вылечить себя должным образом.  Оттого я и здесь, надеюсь на Вашу помощь, наставник, и на Ваш магический дар. Не могли бы Вы залечить мою рану?

— Наш долг перед Маором не только в заботе о своих подопечных, Ульф. Он состоит в гораздо большем предназначении, но поговорим об этом позже. Сейчас не время, — дух посмотрел из-под бровей на двух оборотней, вошедших в капище. — Убито, значит. Что это за люди такие? Расскажи мне подробнее о них.

В теплых плащах, с наброшенными на голову капюшонами, тень которых скрывала лица, к говорившим неспешно подошли другие клыки. В одном из них Ульф узнал своего конкурента по растянутому рту и блестящим ухмыляющимся глазам, поглядывающим на его ранение со странным удовольствием. Сверр был молод и потому страшно одержим возможностями проявить себя. Завоевание имени и расположение духа стаи являлись его ключами к самым важным миссиям племени, которые пока что доставались Ульфу. Однако Сверр знал, что тот несколько лун назад впал в немилость главного жреца, открывая другим шанс занять его место.

Волк оглянулся на вошедших, надеясь увидеть кого-то из своих хороших знакомых. И да, один из вошедших оказался  знакомым, вот только не очень хорошим. Мужчина знал Сверра, и знал, что тот пытается бросить тень на старшего товарища. Ульф не одобрял такого поведения молодого оборотня, но отчасти мог его понять, ведь сам был таким же в юности, старался пробиться в воины, вот только о субординации, будучи сыном пасти, он не забывал, в отличие от Сверра. Сейчас же Ульф просто решил не обращать внимания на выскочку, а продолжил говорить с Духом.

Может, следует поговорить с парнем.. Потренирую его, и дух соперничества утолю, да и ему полезно будет.

— Судя по их одеждам и внешнему виду, они все из одного племени. Поразительно бесшумны, отлично нападают из засады, крепче и ловчее обычных людей. Странные они. И еще. У всех трупов, которые я видел, либо чисто белые, либо черно-белые волосы. Пожалуй все, что нам сейчас известно. Пасть захватил пленницу из их числа, но если судить по тому, что она попыталась убить себя, лишь бы не раскрыть свою личность, мы мало чего от нее узнаем. Именно на ее спасение мне пришлось потратить почти весь свой ресурс, Дух, на то был приказ Пасти.

— Твое описание крайне точно подтверждает, что они из какого-то малого и неизвестного клана. Если вы сразили не близких братьев, то в пору предположить, что в их племени занимаются кровосмешением. Отвратительные и грязные отребья, — несдержанно рявкнул медведь. — Сверр залечи раны Ульфа. Я сделаю приготовления к молебну, а ты, Ульф, проведешь его. Хочу самолично посмотреть на смутьянку.

Доверие, оказанное сопернику, вызвало раздражение у Сверра. Он подчинился распоряжению старшего, но без особого рвения. Черные омуты глядели хмуро, а золотистые руки в блеклых шрамах умело выводили круги и узоры вокруг повреждения. Магия циркулировала, проникая в ткани и заставляя их заживать стремительными темпами. Это было неприятно. Дети, как правило, стонали и хныкали, испытывая неудобства; взрослые же терпели, стыдясь выказать слабость.

Сигерд, старый ты.. я должен быть там, я оставил последние силы на ее лечение, а ты придешь на все готовенькое!

Вслух же Ульф только поблагодарил наставника за оказанное доверие и пообещал провести молебен с полной отдачей. Усевшись на одну из лавок, волк оголил плечо, подставив рану молодому магу. Почувствовав, как инородная сила заставляет его плоть срастаться, оборотню хотелось застонать от этого напряжения и от всей навалившейся за это долгий день усталости, однако он не издал звука, кроме разве что небольшой попытки поговорить со своим лекарем.

– Спасибо, Сверр, хоть я и знаю, что делаешь ты это не из-за сострадания. Завтра мои силы восстановятся, по большей части. Может, проверим друг друга в товарищеском поединке? Нам обоим есть чему поучиться, вот тебе например манерам и большей сдержанности. Мне же явно стало не хватать твоей напористости. Что скажешь? Или так и будешь ходить хмуриться и ждать, когда я совершу ошибку?

Отстраняясь, покуда рана была залечена, Сверр поглядел на Ульфа с высоты своего огромного роста, как на полоумного.

— Поединок? Твои противники это белки, зайцы и, может быть, лисы. Какой интерес медведю барахтать поцарапанного щенка в луже? — надменно фыркнул он в ответ, каждой мышцей ощущая молодость и силу своего тела. — Проводи молебен, Ульф, и заставь Маора тебя услышать. Ты ведь помнишь, что случается с теми, кому он перестает отвечать?

Еще одна причина, по которой было бы неплохо расселиться на другие земли - вот такие вот соплеменнички.

– Я-то смог победить одного из нападавших, а что сделал ты? Прятался по кустам небось, хуже трусливого щенка, что только и умеет лаять на старших, – поводя вылеченным плечом рыкнул на медведя волк. – Маор услышит меня тогда, когда на то будет его воля, не забывай этого, юнец. Трудные времена наступают, а вы все резвитесь, будто только из яслей вылезли.

Облачившись обратно в свою одежду, Ульф направился к алтарю, где Сигерд заканчивал все приготовления к ритуалу.

— Сегодня не моя служба, волчонок, — усмехнулся громила, занимая свое место у чаши, которую дух водрузил на постамент в центре капища. — Быть может, находись в патруле на одного медведя больше, не пришлось бы потом устраивать тризну.

– Находись на одного зрелого медведя больше. – дерзко поправил Ульф младшего “товарища”, занимая свое место у ритуальной чаши. Как же он надеялся не упасть в грязь лицом, хоть в последнее время он и отдавал всего себя боевой, нежели духовной подготовке.

Ничего не понимающий, дерзкий, грубый медвежонок. Когда-нибудь жизнь тебя научит. Также как и научила Скегги.

За пару минут подтянулось еще пятеро жрецов, все в полной тишине, без разговоров, стали занимать свои места у алтаря. Давно Ульф не принимал участия в молитвах, однако ж его на это обязывала связь с магией. Сейчас надо было отбросить все тревожащие его мысли на задворки разума, очистив его, и приготовиться возносить молитву. Вот все берут ритуальные кинжалы и надрезают свои ладони, окропляя чашу, стоящую на алтаре. Волк тоже это делает, эти действия уже записаны на подкорке. Жрецы начинают читать молитву, и Ульф с ними. Он помнит ее текст, заученный лет пять назад вместе с наставником. Это большой текст, они молятся Маору около получаса, вот клык чувствует, как потоки магии начинают охватывать их круг. Он буквально чувствует покалывания неизведанной энергии на коже. Прямо как во время лечения той нападающей. Точно. Зачем он все это делает. Он же должен был идти к Сванхильд сразу после того, как его вылечили. Свести ее с Ирр... Ирр... А она симпатичная...

Твою ж ма.. Ульф о чем ты вообще думаешь? Я все испорчу сейчас, и Сверр еще больше будет наседать на меня.

И верно, эта пара секунд, на которые мысли Ульфа покинули это холодное святилище и унеслись куда-то в центр деревни, сыграла с волком злую шутку. Потоки магии, так явно ощущавшиеся до этого, исчезли так же быстро, как и появились. Молебен был испорчен. Испорчен по вине Ульфа, которому теперь предстояло объясняться с наставником, только доверившимся своему подопечному.
Жрецы пребывали в обескураженном виде. Они сжимали свои пальцы, придавливая раны на ладонях, и смотрели то на Ульфа, то на изображение бога, как будто кто-то из них мог пояснить произошедшее. Не дождавшись разумного толкования, некоторые махнули рукой и покинули зал, другие опустились на холодный пол и в угнетенном молчании погрузились в думы, как до этого делал дух стаи. Любым способом до него доведут оплошность, возникшую под руководством Ульфа, и только Маор знает, как отреагирует старый наставник, который сейчас должен был находиться в темницах.

Несмотря на длящийся долгое время конфликт, Сверр не стал открыто глумиться над соперником. В какой-то мере он ожидал случая опередить конкурента, но страх перед немилостью Маора был гораздо сильнее. Всякий знал, на что способен Зверь, и никому не хотелось попадать под раздачу. Полагая, что Ульф пребывал в разрозненных чувствах, медведь хлопнул его по здоровому плечу.

— Завтра. Перед полуднем. Сразу после молитвы. Покажи, на что способны волчьи кости, — буркнул он и покинул капище.

— Это будет занимательно, встретимся завтра. — Бросил клык в спину удаляющемуся Сверру. Сейчас же следовало принять трудное решение, куда идти. Уже был поздний час, с другой стороны, наставник все еще не вернулся, хотя, может, после допроса он сразу пошел домой к жене. Интересно, где сейчас Ирр, и спит ли ее предполагаемая мать.

После всех этих размышлений, оборотень поднялся с пола и направился прочь от капища, отгоняя противные ему мысли. Теперь, после лечения и неудавшегося молебна, уже был сильно поздний час, идти куда бы то ни было не имело смысла, он пропустил и допрос, и время, в которое мог поговорить со Сванхильд, поэтому было принято решение дойти на остатках сил после этого долгого дня до дома и завалиться спать.

[Совместный пост: Ирр Звериный Рёв, КМ]
Скука. Скука смертная. Скука смертная, потому что осматриваться вокруг Ирр принципиально отказывается, вперив взгляд в притоптанную снежную тропу под ногами. Она пинает снег сапогом, рисует на нём незамысловатые узоры, и думает… очень не хочет думать, но почему-то всё равно думает, прикусив губу.
О том, почему она здесь. О том, что ждёт её там, внутри — не об Оке, не о приговоре, нет, тут волноваться не о чём: она действительно ничего не нарушила, а оборотни не похожи на таких уж безмозглых варваров, чтобы разорвать её в клочья за необдуманное пересечение границ… ждёт её там определённость. Возможно, сейчас ей скажут, что родилась она именно здесь, здесь её дом, а она в детстве просто была мерзкой маленькой паршивкой и сбежала, потому что родители запретили ей кусать соседских детей за уши. А может… а может родители сами её выгнали. А может вся деревня её изгнала. А может, а может, а может она вообще не отсюда, она ж ничего не помнит, просто приступ ложных воспоминаний накрыл. Хотя деревня оборотней, среди которых хряки, псы паршивые и медведи плешивые, очень даже подходит под место рождения такого же медведя плешивого.
Ох, отец, что ж мне на месте-то не сиделось, в кузнице?
Она, конечно, знает, что ж ей не сиделось. Оборотню, да и даже простому человеку, среди дворфов жить… сложно. Дворфы — приверженцы традиций, им нравится постоянство, они не любят эксперименты… среди них Ирр никогда не смогла бы найти себе, ну, да пусть даже спутника жизни — никто не выбрал бы из обилия приземистых, мускулистых женщин с железными принципами, выбирать… высокую, с ветром в голове и действиях, в общем — другую. Нет, семью свою Ирр любит, очень. И город — любит. И жить в нём — любит. Но… не навсегда же? Ей хотелось перемен, ей хотелось приключений, ей хотелось — почти по-детски — любви и рыцаря, с которым они вместе рубили бы головы обидчикам и защищали бы свою, по-дворфски честно построенную, крепость. И научились бы пить стеркфенг.
Всё то же самое можно было бы делать и с Хрейдмаром, если бы он не начал расти. Ему уже вон сколько, почти взрослый — и он уже подаёт признаки… взрослости по-дворфски. Весь в отчима: правильный, традиционный кузнец.
Ба-а, эти мысли раздражают.
Что там, долго ещё?

Нет, держи в хлебало! — вестимо, именно это хотела крикнуть ожившая самоубийца, юркнувшая из казарм и сразу в лицо волку.
Ирр отскакивает инстинктивно, рукой хватает кинжал, но хоть как-либо подействовать не успевает: молчаливый худоволк, взревев очень мужественно, справляется с проблемой сам.
А из казарм раздаётся ещё более взреверённый голос: это, наверное, и есть тот пафосный, кому Ирр должны были представить.
— Держите её оба! — Кто оба? Я? Ирр порывается помочь волку, спрятав кинжал обратно в ремень, но сомневается, что это будет уместно. Нет, не я. Она всё ещё порывается помочь, но в конце концов просто стоит рядом с волком, сконфуженно расставив руки так, будто собирается ловить беглянку, если он вдруг ослабит захват.
— Всё хорошо?
Лицо волка, залитое алой кровью, пышет яростью, но Ирр действительно, действительно чувствует себя очень виновато за то, что по лицу полоснули не её. И даже не удивляется, что беглянка, оказывается, в очень хорошем состоянии.
Только беспокоится теперь, как бы она со своим прелестным личиком чего не сделала, пока висит на руках у волка. Стоит ли Ирр сейчас…?
От мыслей её отвлекает Пасть, появившийся будто из ниоткуда. Прошло, видимо, совсем немного времени?
— Идём, Око готов тебя принять! — сообщает он Ирр, подхватывая девочку-с-острыми-н(к?)огтями, и Ирр послушно идёт за ним, убедившись, что Пунгур уже пристроился отдыхать в снегу.
Они заходят — все вместе, разномастной делегацией. Все напряжённые, кто-то раненый, кто-то злой, а кто-то — в ярости. И Ирр — в растерянности. За весь сегодняшний день она так и не поняла, как ей реагировать на происходящее вокруг: стоит ли ей принимать чью-то сторону хотя бы мысленно, или лучше держаться в стороне… ай, заканчивай уже, а.
Статус Важного-мужика теперь переходит взрослому оборотню, который отдаёт Прежнему-взрослому-мужику-Пасти приказ, и тот, кивнув Ирр на прощание, уходит вместе с пленницей. Ирр машет рукой ему вслед.

Её подзывают. И она подходит, садясь в кресло с ровной спиной, чувствуя себя неуютно, но храбрясь — для виду: хмурит брови и держит подбородок чуть выше, чем обычно.
— Чем скорее мы с этим разберемся, тем быстрее ты будешь свободна, — говорит Око Стаи, присматриваясь к ней. Пусть. Пусть посмотрит. — Кто такая? Откуда и куда направлялась? Искала помощи или шпионила?
— Ирр Звериный Рёв. Дочь кузнеца Эйдкедля Стального Хвата из Ворфьялла, — она отвечает твёрдо, кладя левую руку на стол раскрытой ладонью вверх. На ладони — знак наковальни. — Шла по пути из Ворфьялла в Ленхельм. Потеряла карту, не туда свернула. Помощи не искала, шпионажем не промышляла, наткнулась на ваш отряд в лесу.
— Ворфьялл? Медведица из дворфийской семьи? Весьма интересное происхождение, которому я сильно не верю, — око смог успокоиться и теперь говорит вполне размеренно. — Твое превращение говорит о чистокровности, принадлежности к нашим корням. Мы — народ, сверженный морем и злыми богами. Ты верно слышала о Катаклизме?
Ну, я не говорила, что я родная дочь, — не произнося этого вслух, Ирр лишь дёргает плечом.
— Слышала. Не так много, чтобы сформировать своё мнение о нём, но слышала. И об оборотнях… — она вздыхает, — слышала. Не думала только, что они, вы, так близко.
— Сколько тебе лет? Расскажи о своей жизни. Всё, что помнишь, — потом вдруг вспомнив о важном, око дополняет. — Вы же с долгой дороги. Может быть, хочешь поесть или выпить?
— Восемнадцать… так принято считать, исходя из даты Катаклизма. Я не помню ничего о вас, если вы об этом. Или о вашем… — она обводит пальцем непонятную фигуру в воздухе, — племени? Знаю только, что меня подобрали где-то у реки. Меня это, в общем-то, мало интересовало, — до сегодняшнего. Неловкая полуулыбка расцветает на лице, стоит Ирр услышать о еде — она действительно рада бы, но… о, ну какие но, когда речь идёт о еде? — Да. Да, было бы хорошо поесть, если меня потом не заставят платить за это глазом или ещё чем.
Суровый волк добродушно усмехается, считая здоровый аппетит верным признаком всех оборотней. Он выходит из кабинета и приказывает первому попавшемуся воину принести из кухни съестного.

Проходит не больше десяти минут, как перед Ирр уже выложили приборы и тарелку с остывшей, но мягкой говядиной, несколькими кусками хлеба, маслом и сыром. Вдобавок бахнули на столешницу полный кубок вина.
— Твоя приёмная семья ничего не рассказывала о тебе? Не пыталась найти настоящих родителей? — продолжает задавать вопросы око.
— Они… — Ирр теряется, не зная, к чему потянуться первым, пальцами цепляется за стол. Мысли путаются от обилия запахов, вскруживших голову, и от чувства голода, разъедающего с новой силой — стоит только увидеть стол, полный еды. Духи, а может ну их, эти приключения, может можно так, туда-сюда между деревней и Ворфьяллом — и нормально получится?.. — Все долгое время думали, что я человек. Ждали весточки из Ленхельма или округи, но до конца зимы так никто и не заявил о поисках. А самим выдвигаться в такой холод… ну, решили поберечь силы. А потом, весной, и без надобности стало.
Она наконец сдаётся, начиная резать несчастную говядину. Старается придерживаться каких-никаких ограничений, но, стоит засунуть кусок в рот — и Ирр уже откидывается на спинку кресла: чуть скованно, но уже совсем не гордо.
— Спсбо, — говорит она, пока жуёт, и после, ещё раз, добавляет более внятно: — Спасибо. Давно не… ела нормальную еду, — а в голове тем временем мысли о кислых ягодах. Интересно, они правда здесь растут? Так, вопросы. — А мне поиски были без надобности. Когда выяснилось, что я медведь, было уже поздно что-то менять. Если меня не искали, то к чему мне эти волнения?
— Маорова брешь, ну что ты с едой церемонишься, как будто за барским столом сидишь. Уж не думал, что дворфы до такой степени почитают кусок мяса. Ешь спокойно и сытно, девочка, никто тебя не обидит, а как закончишь, нам с тобой нужно прогуляться.
А дворфы и не почитали. Ирр просто не знает, критически не знает, как себя вести — и из-за этого периодически зависает в странных для себя действиях.
— Есть, — лаконично отвечает она, получая разрешение, и просто накалывает огромный кусок на вилку.

Дождавшись окончания трапезы Ирр, око поднимается из-за стола и направляется на выход из командной ставки. Он на мгновение удивляется, заметив у крыльца спящего в норе из сугроба туко-туко, но сразу догадывается в чём дело. Позволив хозяйке грызуна самостоятельно разбираться с ленью этого странного животного, Айварс прокладывает троице дорогу через огромные валы, в которых безустанно застревают ноги.
— Удивительная дворфийская работа, — подмечает он, кивая на протез. — Каково с ним двигаться и превращаться?
— О-о, это… это очень хорошая вещь. Медведем с ней не побегаешь, но полумедведем щёлкается вполне бодро, — она вытягивает протез из-под плаща и недолго вертит им в разные стороны, показывая.
Идти пришлось недолго, но путь по неосвещённой улице дается им с трудом. Мужчина останавливается около добротного жилого домика, ставни которого наглухо заколочены на зиму. Ни одного лучика света не прорывается через трещинки в досках, вестимо хозяева жилища давно отдыхают. Костяшки сухих пальцев ритмично стучат, но тишина остается нерушимой. Только с третьего раза изнутри что-то шуршит, и спустя долгую минуту на пороге возникает сухопарая взрослая женщина. Она щурится и кутается в шерстяную шаль, когда холод улицы достигает её кожи.
— Око? — удивленно спрашивает она.
— Пропусти нас внутрь, Сванхильд, — распоряжается Айварс и шагает внутрь, следом за Ирр. — Вы уже спите?
— Мне нездоровится, око, но так бывало всегда.
— Я мог бы дождаться утра, если бы не срочное дело. Радуйся, медведица, твоя потерянная дочь вернулась.
Янтарные глаза Сванхильд устремляются к Ирр в поисках ответа на неозвученный вопрос. Они изучают каждую ямочку и штрих шрамов, останавливаются на изгибах носа и дуге губ. Когда взгляд опускается ниже и обнаруживает протез, женщина охает и хватается за сердце. Айварс успевает её подхватить и усадить за обеденный стол, стоящий тут же в центре комнаты. Оглядевшись, он находит поленья и подкидывает одно в горящий очаг.
— У меня дел невпроворот. Думаю, вам будет о чём поговорить и без меня, — мужчина выходит из дома и притворяет дверь.
— Неужели? Теа? — тихим от изумления голосом шепчет Сванхильд.
Ирр, уважительно молчавшая в начале разговора и удивлённо-возмущённо-задумчиво молчавшая в середине, наконец отрывает взгляд от двери, в которую только что вышел этот… этот… предатель… и не предупредил ведь даже.
И смотрит. На ту, кого только что назвали её матерью.
Ощущения… странные. Кажется, будто бы это лицо Ирр видела уже много раз — так оно похоже на её собственное, только более… взрослое, статное и какое-то худое, болезненное. Нелепые квадратные скулы на женщине смотрятся красивым ромбом, широкие щётки на месте бровей в её обличии кажутся изящными росчерками кисти крутого художника.
Воспоминания будто бы есть. А будто бы — нет. Ирр не знает, что ответить на робкий вопрос, потому что она не знает, кто такая Теа, дочь Сванхильд, потерянная медведями. Она знает лишь, кто такая Ирр Звериный Рёв, дочь Эйдкедля Стального Хвата, найденная дворфами.
Так она и говорит — тихо, сжав кулаки, и неловко, смотря в пол:
— Я не знаю. Может быть? — собственный голос звучит чужим. Наверное, потому что он похож на её голос. Наверное, потому что он утратил страсть и игривость, приобретая оттенок более… грустный. Неприятно. Глупо. Почему? Почему сейчас? — Вы — знаете?
— Так похожа, — всё ещё не веря, завороженно качает головой женщина, как будто смотрит в отражение своего прошлого. — Если бы око не был уверен, он бы не стал так говорить. Значит, ему это известно точно, — обилие чувств переполняет медведицу, но она сдерживается, чтобы не испугаться и не напугать. — Давай... поговорим обо всём завтра? Час уже поздний. И нам обеим нужно принять эту мысль. Ты, наверное, устала? Точно устала.
Сванхильд теряется во мраке соседней комнаты всего ненадолго, а затем приглашает туда Ирр. Комната маленькая и скромно обставленная, но так живут все оборотни. Названная матерью указывает на табурет, где можно оставить вещи, а через десять минут приносит таз, чтобы девушка могла обмыться. Напоследок она задерживается, но ничего не говорит, затем всё же прощается и закрывает дверь.
Ирр вздыхает.
Ну, по крайней мере. Спать она будет в доме.

Это была довольно спокойная зимняя ночь, в печи горели брошенные Ульфом перед сном поленья, где-то на улице заухала сова, напуганная, возможно, поздними оборотнями-гуляками. Маг же долго ворочался и не мог спокойно уснуть. В его голове снова и снова прокручивались все события сегодняшнего дня - сражения и новые знакомства, неудачи и успехи. Он корил себя за проявленную во время ритуала слабость, но в то же время где-то внутри он считал, что не так уж сильно он в этом виноват. Ульф предпочел винить не себя за малодушие, а наставника, заставившего провести молебен. Волк уважал свою Веру, уважал Зверя, но в глубине души он не понимал смысла этих молитв, когда надо показывать свое почтение Богу поступками, а не словами и этими каплями крови, проливаемыми жрецами. Может, он и не прав, и Маор накажет его за эти отступнические мысли, но оборотень всегда был больше воином, нежели жрецом. Его отец был пастью стаи, и с юных лет волчонок старался по всем походить на своего отца, всегда быть готовым прийти на помощь своему племени своими клыками, когтями и мечом, а не крепостью веры и кровью, проливаемой в ритуальную чашу. В таких мыслях ему вроде бы удалось беспокойно, но уснуть.

И Маор наказал. Наказал пока не жестоко, но с большим намеком. Давно Ульф не видел кошмаров, а уж таких реалистичных тем более. Или это был не сон? Это было что-то большее, что-то, пробуждающее в нем первобытный страх - страх смерти, страх стать добычей. Он не понимал где он конкретно, но это “где-то” не предвещало ничего хорошего. Он чувствовал на себе взгляд Зверя, его дыхание прямо ему в затылок. Его нутро просто надрывалось. БЕЖАТЬ. Надо бежать! Подальше от этих лесов, подальше от этого прожигающего до костей взора, говорящего о готовности наказать. Но что-то держало его. Пока что это было предупреждение. Зверь просто припугнул мага, но его терпение было на исходе.

Проснувшись в поту, волк, схватившись за сердце, пытался отдышаться. Остановив рвотные позывы, он держался за голову, раскачиваясь в кровати. Это было ужасное чувство, будто разом стая бешеных зверей гналась за ним, но резко остановилась, оставив мужчину полностью опустошенным. Он понимал, что все это не просто так. Ульф навлек на себя гнев Маора, и надо было что-то с этим делать. Успешно провести службу, например, как бы ему этого не хотелось. На улице тем временем занимался рассвет, и слышался шум просыпающегося Баэдирса.

Скоро начало службы, надо бы собраться. И отбросить все мысли о том, что было ночью.

Однако, это было не так просто. Такие видения вряд ли вообще когда-нибудь забываются. Умывшись и позавтракав, Ульф облачился в повседневную одежду, не став надевать нагрудник, а просто ограничился рубахой и жилетом с теплой накидкой. Наручи же он предпочел надеть боевые, а не повседневные, помня, что его ожидало после утреннего ритуала. Закрепив на поясе ножны с мечом и старенький бронзовый кинжал, он немного повел раненым плечом. Оно болело. Не так адски, как вчера, но болело. Опасаясь, что рана может открыться, либо неблагоприятного исхода поединка со Сверром, он автоматом закинул в карман моток бинтов из сундука со всякой всячиной, решив перестраховаться. Рука вернула подвижность, но резкие движения все еще были болезненны. Благо оборотень был правшой, особых трудностей эта боль не доставляла, но аккуратным быть стоило. Закончив, вроде как, все домашние дела и проверив, что ничего не забыл, он вышел из дома и двинулся в сторону капища.

Он любил тишину деревни в этот час, но не сейчас, когда в его памяти всплывали те чувства погони, маг не мог полностью насладиться видом ранней зимней дымки. Волк пытался разобраться в себе за эту короткую дорогу, стоит ли ему больше внимания уделять служению, или же остаться полноценным воином, как было пару лет до вчерашнего рокового дня. Решив для себя, что посмотрит по утреннему ритуалу, стоит ли ему окончательно забросить жречество, или же Маор даст ему шанс восстановиться в глазах наставника, он вошел в святилище. Поймав непонимающий и немного разочарованный взгляд наставника, Ульф опустил голову, признавая свою вину. Он без единого слова занял свое место в круге и стал ожидать остальных жрецов. Когда же молебен начался, Ульф вместе со всеми взял ритуальный кинжал в правую руку, дабы сделать надрез на левой, как делал это всегда, но либо его страх перед Маором давал о себе знать, либо от банального холода его рука дрогнула, и вместо аккуратного надреза, из которого должна была сочиться кровь, в чашу упал его мизинец. Все произошло так быстро, что он даже ничего не понял. Боль подступила через несколько секунд. Очень сильная боль. Но кричать было нельзя. Нельзя было показывать свою слабость, особенно, когда Маор обратил на него свой взгляд.

Ну да, КОНЕЧНО БЛ@#%! Вот он и наказал меня. Благо хоть на левой. Снова на левой. Бинты, бинты, бинты. Вот только молитву надо закончить, выйду из круга - навлеку не только гнев Божественного Зверя, но и соплеменников.

Это были самые долгие полчаса в его жизни. Даже вчера с плечом он так не мучался. Кое-как оборотень баюкал руку и дочитывал молитву, скрежеща зубами от боли. Когда же молебен был закончен, и остальные жрецы поспешили оставить наставника и провинившегося ученика наедине, волк достал из кармана бинты и стал бинтовать кровоточащую руку. Немного кружилась голова от потери крови, но потерял он ее не так много, вроде бы. В обморок падать не хотелось. Забинтовав руку настолько сильно, насколько мог, он подошел к алтарю и преклонил колени перед идолом по велению Духа.

— Как же так, Ульф? Что помешало тебе исполнить священный долг? — лицо Сигерда превратилось в мрачную маску. — Накануне ты не смог завершить ритуал, а теперь Маор забирает с тебя большую дань. Что творится в твоей голове, парень?

– Не знаю, учитель. В моей голове много противоречивых мыслей, тревожащих меня в последнее время. Вы же тоже знаете, что нам тут больше не рады, но почему же мы не можем, например, расселиться дальше на юг? И это нападение. Во время вчерашнего ритуала мои мысли были о нападавших, потому я и нарушил порядок чтения. Вы были там, скажите, Фейр добился хоть чего-то? Я знаю, насколько он мягок, потому могу предвидеть Ваш ответ. – Немного помолчав, волк решил рассказать о том, что произошло ночью. – Сегодня во сне мне явился Маор, как я могу судить. Все, что я успел понять - он зол. Не на племя, только на меня. Вот только не могу понять за что? Мой отец, мой дед - все были воинами клана волков, а отец в первые годы погиб здесь, защищая своих клыков. Я всегда старался стремиться к ним, защищать племя своим телом, своей.. магией и своим мечом. Так почему же Зверь недоволен?

Сигерд внимательно выслушивал своего ученика и тщательно протирал окровавленной тряпкой каждую шерстинку Зверя, аккурат приходясь по щелям и щепкам деревянного изваяния. На протяжении двадцати лет, как оборотни перебрались из Сеймира и воздвигли капище почитания Маора, эта статуя впитывала кровь своих верных, приобретая стойкий багровый цвет, а глядя на складки ее губ, создавалась иллюзия, что из раскрытых пастей стекает кровь.

— Все подобные решения принимает альфа. Если он считает, что мы должны оставаться на севере, так тому и быть, — возвращаясь к чаше, твердо сказал медведь. — Пока что твой командир не добился результатов, но я планирую сегодня навестить темницу с магом разума. Если вторженка скрывает от нас информацию о надвигающейся угрозе, мы должны узнать об этом, как можно раньше. А говорить она не собирается. Разумеется, если вообще способна на это.

Известия о пришедшем в сновидении Маоре всколыхнули внешнее спокойствие Сигерда. Медведь стремглав упал на колени рядом с Ульфом, и его губы страстно зашептали очередную молитву.

— Защита племени — не главный приоритет для нашего бога, — повторяя в который раз, сказал дух. — Наша жизнь, вся наша жизнь, наши помыслы, сердце, душа — все должно быть отдано ему. И если он готов простить заблудшим воинам племени какой-то проступок, то к своим жрецам, что должны быть примером другим, он устанавливает самые высокие требования. Мой совет, Ульф, проведи неделю в бдении. Оставайся в храме, откажись от еды и умасли тем самым Маора, пока не дошло до новой беды.

Услышав это предложение, сердце Ульфа замедлилось в несколько раз. Он боялся услышать это от наставника. Но волк понимал, что тут все зависит от его решения. И это решение не понравится Сигерду, скорее всего.

Мне страшно. Сейчас я могу признаться, в кои-то веки что-то, или вернее кто-то, заставил меня испытать этот первобытный страх. Но в то же время, я воин, я не должен бояться, должен сражаться, защищать. Я с детства был воином. Но магия.. оборотни боятся ее, но в то же время на жрецов, как сказал медведь, падает большая обязанность. Служение Маору стало моей отдушиной после смерти Далии, этого не отнять. Я ушел в себя, ушел в изучение магии и ритуалов племени. Сейчас же боль ушла, но желание защищать родных стало сильнее. Я не могу провести неделю в непрекращающейся молитве. Но могу чтить Маора по другому, и я надеюсь, Зверь, ты пощадишь меня.

— Простите, наставник, — не вставая с колен и смотря в пол молвил оборотень, — мой ответ будет отрицательным. Не торопитесь проклинать меня, я знаю как поступить. Я все-таки больше воин, нежели жрец. Вы должны помнить, из-за каких событий я вообще пришел в святилище. Магия… просто инструмент для меня, как меч и кинжал. Я не забуду отныне Маора, буду посвящать ему молитвы каждый вечер, день, утро, но буду делать это не в круге. Я боюсь сюда возвращаться, особенно после явления Зверя, и мне не стыдно это признать. Вдруг, ему не понравится то, что я неделю тут буду сидеть и молиться ему? У нас в племени много юных дарований, они не знали серьезных сражений, не видели гибели своих родичей. Они лучше справятся с бытом жрецов, я же останусь воином, и буду чтить Маора, и возносить ему молитвы как воин.

Опасная правда передалась Маору быстро, как циркулирует жизнь в теле каждого существа, но в случае Ульфа она на секунду остановилась. Внутри него распространился необъятных масштабов черный гнев, и эта разрастающаяся чуждая ненависть Бога схватила его за сердце и держала в дрожащем от злости кулаке. Боль распространилась в груди, перекрывая дыхание. Казалось, сожмись этот кулак, и трепетное сердце лопнет, как скорлупа куриного яйца. Зверь владел всем, что было у Ульфа: его телом, силой, воспоминаниями, разумом. Он демонстрировал невероятную власть над существом, заклейменным им при рождении, и пребывал в неистовстве, что тот отвергает путь, возложенный на его долю.

— Ульф? — сипло позвал Сигерд с белым от ужаса лицом. Он схватил мага крупной рукой и ощутимо потряс. — Что с тобой?!

Боль. Ужасная боль. Его органы сейчас разорвутся. Сердце бьется в надрыв. Он чувствует Его. Чувствует Его взгляд прямо перед собой, он смотрит глубоко в душу волка. Видит всю его жизнь, проносящуюся перед глазами. Ульф уже готов принять смерть, но она не наступает. Его будто держат за горло на краю пропасти, сжав так сильно, что он не может дышать, но не отпускают вниз. Он должен принять решение, Зверь внутри него ждет. Ждет либо верной службы, либо тело и душу в виде подати. Оборотень понимает, что у него нет выбора. Он не отвергнет своего Бога. Не может. Волк не сопротивляется, лишь хрипит, сначала Богу, потом переживающему наставнику.

– Маор… мое тело.. моя душа.. будут отданы служению тебе. – Перевел взгляд на Сигерда. – Он тут… во мне..

Боль отпускает. Но не сразу. Она отступает постепенно, как морской отлив. Бушующая на горизонте буря издает несколько протяжных раскатов, после которых жаждущая сломить рука перестает сжимать исступленно колотящееся сердце. Предупреждения Зверя оказали должное воздействие, и он отступил. На время. Пока мятежные мысли вновь не настигнут Ульфа. Но стоило ли им возвращаться?

С огромной высоты, из мрака немигающе взирали на оступившегося служителя три головы Маора: кабанья, волчья и медвежья, делящие одно огромное тело. И нет, никому уже не мерещилось. Дерево отдавало кровь — она лилась водопадом из клыкастых пастей. Пол превращался в озеро, и вязкая полоса потекла с возвышения к выходу.

Сигерд ужаснулся случившемуся. Он отпрянул от идола и потянул за собой Ульфа, чтобы того не задел потоком. Жрецы, еще оставшиеся в храме, с изумлением и подобострастием следили за происходящим.

— Силы небесные! Что? Что он показал тебе, Ульф?!

Ульфа тошнило. Кружилась голова. С трудом, но он подавил рвотные позывы, а открыв глаза, увидел разлившуюся от статуи кровь и почувствовал сильные руки Сигерда, оттаскивающие его от потока.

— Маор… пришел ко мне. И ясно дал понять, что мне надо встать на истинный путь. Деревне ничего не грозит, только мне, если снова буду его игнорировать. Он чуть… не разорвал меня изнутри… но пощадил. Придется мне остаться в храме надолго, моя душа должна отправиться в угодья Маора. Там я получу искупление, и вернусь в целости и сохранности. Придется отменить дуэль со Сверром.. но он должен меня понять. Надеюсь.

— Зверь никого не отпускает, — едва молвил Сигерд в заключение. — Пока мы здесь не приберем, ни о каком бдении речи быть не может. Ступай, отдохни. Если хочешь — сбрось поединком тревогу. А вечером возвращайся в капище и исполни волю Маора.

— Спасибо наставник. Пойду обдумаю все произошедшее, поговорю со Сверром, да просто прогуляюсь по деревне.

Аккуратно обходя поток крови, излившийся из статуи, волк направился прочь из капища, прочь от этого пробирающего до костей страха, поскрее на светлую морозную улицу. Ему просто было необходимо вдохнуть полную грудь воздуха, необходимо было почувствовать себя живым. В глубине души он понимал, что поступил правильно, как-никак это его долг из-за того, кем он является. В деревне так мало магов, и ему вроде бы повезло быть одним из них из-за новых открывшихся возможностей, а вроде бы и жречество возлагало слишком большой груз на плечи мужчины. Задумавшись, медленно плетясь, куда глаза глядят, Ульф прошел прямо мимо ожидающего его медведя, не заметив того из-за своего самокопания.

Сверр стоял у входа в капище в обществе других магов, вместе с ними наблюдая, как сквозь раскрытую дверь на совершенный наст льется кровь. В основном они молчали, не зная, стоит ли комментировать произошедшее событие, пока бас главного жреца не прорезал тишину и не подозвал к себе трех служителей. Обмакнув пальцы в багровую жидкость, Сверр почувствовал ее тепло и после того задумчиво произнес:

— И все это хранил идол? — затем зыркнул на вышедшего на улицы Ульфа. — Куда собрался?

– А? Прости, не заметил тебя, задумался о всем произошедшем. Как ты смотришь на то, чтобы перенести наше маленькое состязание? Я разозлил Маора. Пока что я планирую посвятить себя полному служению ему. Сейчас иду вот прогуляться, а то не знаю, что со мной будет завтра.

— Ну, иди, — рыкнул Сверр, махнув рукой. — Ты сам себе прекрасно наживаешь проблемы.

Он решил промолчать в ответ, дабы не наживать больше проблем в эти короткие пару дней. Он шел прогуляться. Ага. Направиться он решил туда, куда хотел сходить еще вчера вечером. В дом к Сванхильд, а потом и найти Ирр. Кто знает, не ушла ли она ночью из деревни, боясь нового окружения.

Близилась ночь. Это был довольно спокойный день, а теперь надо было.. надо было встретиться с Маором и заслужить его прощение. Ульф направился в святилище, глубоко вздохнув и приготовившись к тому, что его там ожидает.

Отредактировано Ульф (15-08-2024 13:31)

[ Совместный пост: КМ (речь), Ирр (речь, мысли), Ульф (речь, мысли) ]
Ей снилась лава. Яркая, густая и горячая, она стекала с гор, съедала деревья, топила холмы, и ползла — медленно, осторожно — ползла вперёд, на свободу, к деревне. Снег таял от её прикосновений, пар и дым поднимались в воздух тёмными облаками, она — невозмутимо наступала. И вот уже широкие тропы заливаются лавой, и вот уже горьким пламенем полыхают дома, и вот — стоит лишь один дом, нетронутый: покосившийся, недостроенный, но дом. Такой, где пахнет кислой ягодой и где чей-то шёпот на ухо уговаривает больше не грызться с соседскими детьми…
По дому ударяет молот. Раз, два, три — и дом сминается, уходит под землю, оказывается на наковальне, становится её частью. Эйдкедль учит Ирр бить крепко, но метко — в этом деле важна точность. Хрейдмар красуется, показывая отчиму, как у него хорошо получается размахивать мечом (а в руке держит рукоять от топора), и Ирр знает — он сейчас споткнётся и уронит на себя бочку с углём, которую должен был отнести матери. Но она молчит, смешливым взглядом наблюдая за его движениями, отвлекается от молота, бьёт мимо, и — бам-м! — из трещины в молоте вытекает лава.
Ирр поднимает его над собой, непонятно зачем, присматривается; «Э, отец, а это нормально?» — лава капает ей на лицо, и она стирает её пальцем: свечение слепит, она прикрывается рукой, мычит от недовольства…
…полоска света ударила по глазам метко. Ирр распахивает глаза, тут же садясь, и тяжело дышит.
В голове отчего-то тоскливо и пусто.

Мягкая кровать и тёплый воздух. Растерянный взгляд Ирр блуждает по узорам полога, следует за полоской света к двери, пока в голове пьяной мешаниной сталкивались воспоминания о прошедшем дне. Что успело произойти? Последний раз так разбито и забыто Ирр себя чувствовала после дня, когда впервые (и в последний раз) попробовала стеркфенг, переданный ей Хальтоуром под столом на одном из праздников. Тело ломит, грусть — то ли светлая, то ли опасная — грызёт изнутри, непонимание и страх гонят действовать.
Взгляд наконец фокусируется на незнакомых лицах, застрявших между дверью и стеной. Детские глаза пышут любопытством, а рты перебирают неслышные слова; Ирр смотрит на них всё также потерянно, пока ослабевший мозг наконец не подсказывает ей.
Ах, точно. Она же нашла… свою мать…
Ирр моргает. Наваждение резко сходит на нет, она рвано вдыхает, хватаясь рукой за горло, и закашливается от неожиданности.
Воспоминания о вчерашнем дне проносятся быстро — убийство, самоубийство, младший важный мужик, Ульф, дорога, Пунгур, Ульф, старший важный мужик, Пунгур — где? — и… мать. Мать. Собственная мать. Да. Точно. А это кто? Маленькие копии… не могут же это быть? Да ну нет. Хватит потрясений на сегодня. Спасибо, что спала не на Пунгуре (лежанку она совсем недавно случайно сожгла), но пора бы и честь знать, пора бы избавиться от всех этих потрясений и направляться дальше, навстречу путешествиям, с гордо поднятой головой… прочь от сложностей, с трусливо опущенной головой.
Грозное «Кш-ш!» разгоняет незваных гостей, аки взбалмошных тараканов, но Ирр даже не дёргается. Почему-то ей кажется, что она уже слышала этот звук, и это осознание тихонько постукивает ей по затылку, вынуждая поморщиться — от отвращения… к себе, наверное. К ситуации. Ко всему. Но не к «Кш-ш!».
Сванхильд появляется в дверях. Ирр смотрит на неё, выпрямляясь и убирая руку от горла, которое сжимала.
— С добрым утром! — Ирр неловко улыбается, хрипя что-то вроде «С дрбры-ым», и машет ладонью в знак приветствия. — Ещё поспишь или будешь просыпаться? Фрида, набери-ка старшей сестре воды, чтобы та умытая за стол садилась.
Не. Не-не-не, снова кашлять она не будет, в этот раз она хочет подавиться, да нечем. Что ж, это действительно маленькие копии Сванхильд. Также, как и сама Ирр.
— Я… — пряча удивлённый взгляд, Ирр несколько раз бьёт себя по груди, стараясь выдавить хрип и вернуть себе привычный голос. — Встаю.
И свешивает полторы ноги с кровати.
Болтает культёй, размышляя, тянется к протезу, притаившемуся рядом на полу. Опускает ногу в лунку, закрепляет ремнями, щёлкает.
— Встала, вернее, — зачем-то обновляет сведения вслух. В комнату входит старшее чудо из тех двух, что так вероломно разбудили Ирр, и она чуть смущённо тянется к одеялу, надеясь закрыться, но недовольно одёргивает себя. Зачем? Она и сама не знает, но почему-то перед оборотнями с этой… штукой она чувствует себя неуютно. Ладно дворфы, для них это будто бы уже совсем привычное дело, но оборотни? Ещё и ребёнок…
Даже мысленно она отказывается называть эту милую девочку своей сестрой. Дело не в девочке, нет, просто…
Им это не нужно. Им всем.
— Спасибо… — Ирр чешет затылок, — Фрида.
Надо, наверное, как-то разбавить атмосферу? Спросить про Пунгура? Узнать, не сварили ли его на завтрак? Или нужно спросить, кто её отец? Почему-то вопросов в голове больше, чем на языке (что непривычно), и Ирр непонятливо кусает губу из-за этого, наконец переводя взгляд на Фриду. Изучает черты — аккуратно, молча.
— Пожалуйста, — важно говорит девочка, и в её взгляде лучится неподдельный детский восторг. — Мама сказала, что ты наша старшая сестра. Тебя никогда не было, а сегодня вдруг раз и появилась. Ты впала в спячку, да? Лесные медведи, я знаю, всю зиму дрыхнут. Наверное, ты нашла теплую берлогу и решила подождать там, пока тебя найдут, но в итоге выросла и сама добралась до дома?
Ирр усмехается, почти смеётся. Предположение настолько абсурдное, насколько и… детское. Да, пожалуй, такую чушь мог бы придумать только ребёнок, не понюхавший прелестей жизни. Это… мило. И немного, совсем немного — грустно.
— Да, поиски, к сожалению, затянулись, — она опускает руки в таз с водой, черпает ладонями и впечатывает себе в лицо, капая на рубаху. Втирает в сухие глаза, пытаясь очнуться. — Так что в прятки со мной не поиграешь — ещё лет на надцать из деревни вместе пропадём. Твоей маме бы этого не хотелось.
Наверное. Ирр до сих пор не знает, что с ней случилось такого, чтобы родители отказались от её поисков. Но Фрида не выглядит недолюбленной, а Сванхильд жестокой… тогда почему?
— Пропадать больше не нужно. Мама вновь будет очень несчастна, — хмурится Фрида и тянет Ирр перекинутое пополам на изголовье кровати полотенце. — А в прятки можно поиграть прямо в деревне. Тут столько укромных местечек есть, я тебе обязательно покажу!
Ирр улыбается.

— Ну что вы там зазевались, растяпы? — запричитала Сванхильд, доставая из утробы печи чугунок со сваренной кашей и запёкшейся молочной кромочкой. — Собирайтесь-ка за столом, пока всё горячее.
Фрида юркнула в кухню и заняла свое место рядом с младшей сестрой, которая уже держала ложку и облизывала губы, вдыхая сладкий аромат. Заботливые руки матери разлили по плошкам горячую еду — побольше для тех, кто постарше —, затем открыли нетронутую до того склянку с вареньем из желтой северной ягоды морошки и пододвинули к центру стола. Тут же лежали хлеб с маслом и стояли кружки с теплым молоком.
— Садись, не стесняйся, — приглашает Сванхильд старшую дочь. — Хорошо ли ты отдохнула?
— Я? О, конечно, — Ирр, встряхнувшись, наконец храбрится. Взгляд её уже не такой заплывший, как после пробуждения. Щёлкая металлической ногой, она подходит к столу — хватит, пожалуй, в дверях застревать. — Поздновато проснулась, наверное. Извините.
Каша пахнет вкусно и грустно. Вспоминаются каши матери. Той, которая Аугуста, которая очень громко ворчит на свою долю незавидную, но готовит так хорошо, что родственники сбегаются на ужин каждые выходные.
Сванхильд не заслуживает этих мыслей Ирр — но Ирр не может от них избавиться, сглатывает тоску и садится, хватая ложку в руки, пока не отобрали. Сжимает её, нервно, и бежит глазами по столу, пока не натыкается на младшую дочь. Улыбается ей в знак приветствия, едва машет свободной рукой и шепчет: «И тебе привет,» — прежде чем снова обратиться к Сван… к ма… к Сванхильд.
— Могу ли я что-то сделать, как-то… отблагодарить? Я много что умею. Может, по дому, или по двору, или… — запихивает ложку с кашей в рот, чтобы заткнуть себя на секунду, и блаженно выдыхает.
Младшая девочка уже пережёвывает свою горстку пшенки, когда её окликает Ирр. Она широко улыбается в ответ, как будто всё это время только и ждала, что с ней поздороваются, после чего начинает задорно размахивать ногами, ненароком пнув сидящую напротив мать. Та умудряется елейным тоном угомонить дочь и снова обращается к Ирр.
— Ты с долгой дороги, да и работать никто тебя не заставит, — улыбнулась женщина, за ночь примирившаяся с мыслью, что её первенец вернулся домой. — Может быть потом, если… если решишь остаться с нами. Мы очень рады твоему возвращению, Теа. Все эти годы я не соглашалась с теми, кто заверял меня, что ты погибла. Не верила. Чуяла сердцем, что ты жива, но почему-то Маор прятал все пути к тебе. Где ты жила? Наверное, кто-то из людей тебя приютил? С тобой хорошо обращались?
Если решишь остаться с нами… Эта мысль пугает Ирр. Она ест быстрее, будто бы ожидая, что за метания её сейчас ударят чем-нибудь тяжёлым (и не кто-нибудь, но она сама).
— Меня зовут Ирр, — мягко поправляет она Сванхильд, выпрямляясь на стуле. Напряжённая спина выдаёт её неловкость, но лицо светится доброжелательностью. Искренней. Действительно искренней, просто смешанной с… другими эмоциями. — Я из Ворфьялла. Это там, где дворфы. Полурослики такие, серьёзные и смешные. Не знаю, видели ли вы их.
Пресловутое «вы» продолжает выскакивать изо рта, но пока вокруг дети, его можно оправдать. Ирр кладёт на стол левую руку ладонью вверх, демонстрируя символ наковальни.
— Кузнецы хорошие. Могу и с этим помочь, если пригодится, — зачем-то добавляет она, переводя взгляд с руки на Сванхильд. Ирр серьёзна. С улыбкой, но всё же серьёзна.
Отрывистые и неполные ответы старшей дочери заставляют Сванхильд озадачиться и замолчать. Ей тоже непросто говорить, хотя она и пытается выражать дружелюбие. Женщина не врала, говоря о сохранявшейся все эти годы вере. Только встреча после длительной разлуки виделась ей иначе той, с которой пришлось столкнуться. Отчужденность и замкнутость Ирр, что, казалось, невозможно растопить добрым словом и внимательной вежливостью, погрузили Сванхильд в новые тягостные думы.

Тем временем девочки стали переговариваться о чем-то своем, более важном в их наивном видении. Они не замечали неловко возникшей тишины между старшими, увлекаясь лопаньем варенья, попадающего на стол только по праздникам. Вскоре скрипнули ступени крыльца, и, пригибаясь под низкой притолокой, в дом вошёл упитанный и грузный мужчина с седеющими висками и раскрасневшимися от мороза щеками — хозяин хижины, судя по тому, как он важно усаживается за стол и как радостно пищат девочки, бросаясь его обнимать.
— Так вот, о ком по деревне молва ходит, — он присматривается к Ирр внимательно. — Все уж говорят, жена, что твоя дочь вернулась.
Это… не очень хорошо… погоди, её? А ты кто?
Сванхильд глянула на вернувшуюся и вновь опустила глаза.
— Вернулась, — вздыхает она уже без радости.
— Так что же? — усмехается гигант. — Соскучилась по матери, коль вернулась? Или по теплому дому заскучала?
А это вообще не хорошо.
В оборотне ясно чувствуется недовольство и угроза — в его гордости, в важности и в… тоне. Ирр подбирается, краем глаза видя, как Сванхильд поникла, но взгляд от недавно вошедшего не отнимает. Кладёт ложку на стол, сжимая её пальцами, и твёрдо отвечает, зная, что беззаботная атмосфера уже утрачена:
— Я здесь не для того, чтобы есть вашу еду и тратить тепло вашего дома, если вы об этом, хозяин, — она жалеет, что сцена эта происходит за столом, а не где-нибудь в забытом духами углу, без посторонних глаз. Она возмущена — за себя, за Сванхильд… и за радостных детей, повисших на отце. Отце — не её, это уже ясно. Но, может, пока не всё так плохо? — Моё прибытие — случайность. Можете уточнить у Фе… Пасти. Или Ока Стаи, если так вам будет угодно.
Незнакомые до вчерашнего дня титулы ложатся на язык спасительной песней. Не будет же мужик спорить с теми, кто имеет статус.
— Мне не жалко ни еды, ни тепла для того, кто дорог Сванхильд, — рассудительно отвечает он, словно не замечая агрессивных уколов. — Кажется, с тобой хочет лично познакомиться альфа, но у него пока не достаточно времени со всеми этими нападениями чужаков.
— Нападениями? — удивленно хватается пальцами за столешницу матушка. — Деревню атакуют?
— Не о чем беспокоится. Вчерашний патруль уничтожил их, взяв одну живую в заложники. Как раз тогда и нашли маленькую медведицу, что у нас заночевала. По-видимому. Нет, твоя дочь не связана с нападавшими, — заметив обеспокоенный взгляд Сванхильд, сразу успокоил её мужчина. — Просто она оказалась в нужном месте, но в ненужное время.
— Милостью Маора, — напряженные плечи женщины опустились. — Знакомься, Орамарр, это… Ирр. При рождении я назвала её Теа, как рассказывала тебе, но она предпочитает новое имя. После пропажи она, как я поняла, оказалась у дворфов, в Ворфьялле. Видимо они и нашли её тогда, да почему-то не в деревню повели, а сразу к себе, под гору. Ирр, это мой муж, отец Астрид и Фриды.
— Странные тогда сложились обстоятельства, — почесал заросший густым волосом подбородок Орамарр.
— Они не знали, что я отсюда, — вновь стушевавшись, Ирр совсем теряется. И для кого было это выступление? Ну и пусть. Пусть, если он нормальный — ещё поговорят. А ненормальный — значит не зря агрессировала. Долго грустить по этому поводу она не собирается, а потому встаёт из-за стола, подбирая тарелку. — Где мне это положить? Мне нужно покормить зверя.
— Твоего зверя я вчера в хлев увела. Там тепло и сена накидано, — отозвалась понурая Сванхильд. — Я не знала, чем он питается, потому решила до утра подождать.
— Он непривередливая лошадка, — Ирр так и стоит, не зная, куда девать посуду, а после оставляет её на столе, — но есть любит, поэтому я лучше потороплюсь.
Она подрывается с места, намереваясь убежать как можно быстрее, но останавливается в дверях в комнату, временно ей выделенную.
— Спасибо. Я не со зла, если вы обижены, — неопределённо сообщает она полубоком, прежде чем скрыться в поисках одежды.
Новообретенные родственники улыбнулись: кто с теплотой, кто с душевной тягостью, кто просто из вежливости. Пока Ирр переодевалась, Сванхильд накрыла для вернувшегося из дозора мужа стол, а девочки болтали в мыльной воде грязную посуду. Видно, должны вырасти хозяйственными и покладистыми, а не растяпами с кривыми руками.

За пределами дома округа была оплетена морозными пальцами и неубранными снежными горбами, за которыми с трудом различались крыши приземистых домов. О существовании оных порой приходилось догадываться по дыму, что полупрозрачной вуалью взвивался к пасмурному низкому небу. Родительский хлев располагался рядом, в нескольких шагах от хижины и разговаривал голосами животных, бодрствующих в это время. Спокойная короткая прогулка не позволила Ирр надолго остаться в одиночестве — та оказалась сметена в сугроб каким-то небольшим, но тяжеловесным шариком.
— Клянусь острющими клыками Маора! — весело затараторил шарик человеческим голосом. — Ты вернулась! Сколько лет, сколько зим! Ты ведь помнишь меня, а? Мы ведь были когда-то не разлей вода!
Вскочив на толстенькие ноги, Ирр протянул руку молодой, стало быть, её возраста парнишка. Он был кучеряв и светел лицом, с крупным розовым носом, похожим на пятачок, обильно украшенным бледными веснушками.
— Ты-ы… — Ирр кряхтит, стряхивая снег с рукавов, машет головой из стороны в сторону, порывается подняться — и всё-таки хватается за предложенную руку. Хватка у незнакомца неожиданно сильная. Верно, хряк? Приземистый. Но не такой вредный, как сородичи. — Ты кто?
Она решает не ходить вокруг да около, а спросить сразу. В конце концов, от лжи им обоим проку не будет. Много тут, в деревне, таких осведомлённых ещё? Не успела ли Ирр там в детстве насовершать грехов, за которые ей теперь вся деревня припоминать будет, нет?
Хотя этот выглядит дружелюбно. Ирр даже немного обидно за него, что она его не помнит.
— Извини, — не, правда, а не многовато ли за сегодня?
— Ничего ж себе, и вправду не помнишь, — подняв её, парнишка задумчиво почесал за оттопыренным ухом. — Тебя что ль тогда великан своей кривой рожей так напугал, что ты позабыла распрекрасного и неповторимого Олафа? — тут он до смешного гордо выпятил грудь. — Око вон слушок по всему Баэдирсу пустил, что вернулась Сванхильдская дочь. Я сразу все свои дела побросал, да сюда помчался проверить – правду ли говорят. И ведь точно ты! — он оглядел Ирр с головы до ног. — Что-то ты для медведицы не вымахала совсем, но я всё равно не стал бы тебя злить. Мне ещё пока дорога своя макушка.
— Погоди-постой, великан? — шёпотом переспрашивает посреди чужой речи, но не ради ответа, а из… удивления? Кто-то сказал ей что-то новое.
— Великанище. Самый настоящий, — пасмурным голосом отвечает Олаф. — В два раза выше самого большого медведя деревни. Руку вытянет — до туч дотянется. Несколько их было на той поляне. Тогда твой отец… хм. Впрочем, не мне такие вещи тебе рассказывать, раз не помнишь. Лучше с матушкой о том поговори.
Пытаясь вообразить в голове человека-переростка, Ирр ёжится, сжимается, но почему — сама пока не понимает. С этого момента можно было бы поговорить поподробнее, но… но не сейчас, нет. Не тогда, когда дрожат сжатые пальцы.
— Я… да, вернулась, получается, — она вновь улыбается и выпрямляется во весь рост, меняя тему. — Знал бы ты, что в дворфских краях думают по поводу твоего «не вымахала», Олаф. У нас и ты бы за великана сошёл. И этот — где он, кстати — Пунгур, ты где прячешься? — воспользовавшись паузой, Ирр ныряет головой в хлев, чуть повышая голос, — вот он тоже за большого считается.
Олафу стало заметно легче, когда обсуждение великанов перешло к обсуждению дворфов.
— Ха! Дворфы! У них небось и луки игрушечные и лопаты мышиные, а живут они в землянках, что нам по колено. А еще говорят, что сталь самую лучшую только они куют. Надо же им хоть где-то выпендриться!
Ирр хмыкает, снисходительно мотая головой из стороны в сторону. Это ты просто ещё не видел, какую сталь мы куём, дорогой. Но она молчит.

Хлев встречает её недовольным храпом. Даже забившийся в угол, Пунгур всё равно умудрился занять много места: откинув задние лапы и поджав передние под себя, он грустно всхрюкнуто постукивал на своём грызуньем. Скучает? Но вот Ирр здесь, а он даже головы не поднимает.
— Эй-эй, братец, ты чего, обиделся? — Ирр подходит ближе, рефлекторно наклоняясь в дверном проёме. Удивительно, как даже здесь, в обители высоких, ей этот навык пригодился. Удивительно, но по какой причине — не очень понятно.
Пунгур, не одарив Ирр и взглядом, отворачивается к стене, издавая очередной стучащий звук. Туко-туко — он и есть туко-туко.
— Ну, не дуйся. Хочешь, я пойду овощей тебе поищу? Не знаю, как тут с ними, но раз каши есть, значит и овощи найдутся. Хочешь, Пунгур? — он зевает, и Ирр представляет, как он мысленно закатывает глаза. — Или будешь сено жевать? — будет, конечно, но от овощей отказываться? Грех. И всё же Пунгур, как животное гордое, величаво поднимает подбородок, готовый отказаться от бессмысленных молитв одноногой рабыни… и пыхтит носом, смотря на неё снизу вверх, но будто бы сверху вниз…
Но прожор берёт своё. Пунгур раскрывает пасть несколько раз, намекая, что её пора бы чем-нибудь загрузить, и встряхивает головой в нетерпеливом ожидании.
— Во-от… вот. Это другое дело. Эй, Олаф, а как у вас с растительной пищей? — Ирр выпрямляется и отходит от зверя, возле которого успела сесть на корточки. Она поворачивается к… другу? Другу её мелкой версии? Бывшему другу? Будущему другу? Ой, ё, хрен с ним, с другом, к Олафу.
Верно проследовав за Ирр в хлев, где помимо Пунгура медвежья семья держала трёх коров, нескольких куриц и гусей, Олаф лениво привалился к дверному косяку, во все глаза уставившись на огромного зверя.
— Ты где этого хомяка-переростка взяла? Овощи у нас выращивают, конечно, но небольшими объемами. Мы, видишь ли, не земледельцы совсем, а хищники. Бабуся моя говорит, что испокон веков этими делами рабы занимались, пока мы в Риддемир не перебрались. А здесь уже король запрет установил, мол, никаких вам безвольных поденщиков. Кто-то сумел приспособиться, чтобы содержать огороды и скотину, другие вынуждены втридорога покупать у торговцев злаки и овощи.
— Рабы? — Ирр удивлённо-неодобрительно качает головой. — Кошмар какой. Прям такие, подневольные… люди? Я думала вы эту белую грызозлюку для допроса привели, а вы вон оно как, у-у… — она вздыхает. — Но мне это, конечно, не в плюс. Тогда может, мм, травы? Съедобные какие-нибудь. Тоже дорого?
— Белую грызозлюку? — хмурится, а затем, активно жестикулируя, изумляется юноша. — Что ж ты! Не слушаешь совсем? Говорю же: с рабством у нас теперь все строго! Иначе уже давно бы мы с людьми в войну вступили, — его рука взлетает, чтобы небрежно встряхнуть волосы. — Травы, травы, травы. Свежей-то сейчас точно не найти, только снег разрывать. Овощи тоже все на соленья ушли. Зато тут, в сарае, сена полно.
Пока я здесь, может… — она отгоняет мысли о том, насколько «пока» планирует затянуться, — можно было бы устроиться к кому-нибудь… поработать. Они тут деньгами вообще пользуются? Или так, обменивают всё? У них есть кузнец? Рост мой здесь не в преимущество, значит, надо выбрать что-то, в чём разбираюсь.
— А кузня есть?
— Кузня при казарме есть. Большая такая, единственная в деревне, где оружие куют. Еще у старины Хеварда имеется, но она попроще. Он уже мелочь хозяйственную делает. Иголки там, серпы, косы, подковы. А чего спрашиваешь? Разбираешь что ли?
— А как же? — она гордо демонстрирует наковальню, которой до сих пор никто не восхитился, на левой руке.

Так и болтают — обо всём, пока Ирр в раздумьях предлагает расстроенному Пунгуру сено.

Ульф прогулочным шагом направлялся к дому медведицы, обдумывая как вообще начать диалог. Мысли лезли вперемешку, особенно после всего случившегося. Он понимал, как выглядит со стороны после всех этих потрясений. Но любопытство и интерес к новоприбывшей брали верх. Он слышал о тех событиях, но сильно не вникал, в то время его тревожили совсем другие мысли. Подходя к хижине, волк услышал голоса, раздающиеся в хлеву семьи медведей. Немного приблизившись ко входу, он узнал в них Ирр и.. Точно. Это был Олаф, молодой вепрь.
Что он там забыл? Помнит её чтоль? И, видимо, Альфа или Око тоже увидели сходство и привели Ирр к её матери. Значит хотя бы не надо их теперь представлять друг другу.
Ради приличия постучав в открытую дверь хлева, Ульф зашел внутрь.
— Привет Олаф. Привет.. Ирр. Как раз искал тебя. Как я понимаю, знакомство уже состоялось? Как вообще в деревне? По ощущениям. – Вся эта фраза вышла довольно сумбурной, отчасти из-за того, что Ульф не предвидел появление ещё кого-то кроме Ирр и её новой семьи.
Ирр машет рукой в знак приветствия — в глазах мелькает удивление, но рот занят: в зубах она сжимает бурдюк с водой, а пальцами подцепляет что-то на ремне. Пунгур лежит позади, носом ей в ногу.
— Ульф! — приветливо отозвался молодой вепрь, протягивая руку. — Ты сегодня ещё более помятый, чем обычно. И… пресвятые клыки Маора! Ты себе оттяпал палец, когда морковку на суп строгал?
— Это.. долгая история. Вкратце — поплатился за наглость. Тебе не стоит больше знать. Ты-то тут какими судьбами? — Ульф надеялся как можно быстрее закончить разговор. Он давно не общался с.. молодёжью.
— Такими же, похоже, что и ты, — просто пожал плечами Олаф, глянув на Ирр. — Проведать, как дела у моей старой подруги. Все-таки мы с ней вместе с пеленок росли, да одной няньке пакостили, подсовывая в её отвратные навары гусениц и пауков. Страшно соскучился, знаешь ли.
— Мм-гм! — это, вероятно, должно было означать «Это которые из синих ягод?!», или, может быть, «У нас была няня?», либо «Мы что делали?! Давай повторим!», но скорее всего — всё сразу.
— Ого у тебя память.. Я с яслей помню только как магия пробудилась.. Ну ты и моложе, — неловко рассмеявшись заметил Ульф. Всегда уверенный в себе волк, только вчера прибивший опытного воина, пал жертвой юношеской прыти. Он уже и забыл, что в юности был точно таким же. — И как проходит воссоединение? Ирр, ты чего там ютишься со своим.. как его зовут?
— Кха-ха… тьфу, это что, земля? — Ирр достаёт бурдюк изо рта, наконец вешая его в законную петлю на ремне. — Свинокрот его зовут… вспинуплюй… агрохмяк… Пунгур, ты перестанешь жевать мои штаны? — она мягко пинает зверя в морду, бросая ему сено в качестве откупа. — Зубы тебе, что-ли, подточить… Привет, Ульф.
Повторяя за Олафом, Ирр протягивает руку, почти подпрыгивая от возбуждённой радости. В хлеве собралось уже два дружелюбно настроенных существа, и они оба не смотрят на неё глазами «Девочка моя, ты меня что, не помнишь, как же так?», и они оба не вызывают в ней ни капли чувства вины. Приятный разговор, от которого веет ностальгией (пусть и фальшивой — памяти как нет, так и не было, лишь обрывки ощущений), почти заставил её забыть о шатком положении в оборотневой деревне. Она даже прониклась к Олафу чуть больше. К Олафу… и к мысли о кузне! Кузня-кузня-кузня, ей срочно туда надо! Сегодня же. Или завтра же? Надо! Ульф, отведи меня в кузню! Олаф, пойдём в кузню! Кто-нибудь, пойдём в кузню, я хочу ко-вать.

Заслышав ругательства, обращённые к странному существу, Ульф от души рассмеялся. Было в Ирр что-то.. искренне простое, и ему это нравилось. Это немного разбавило немного напряженную для мага обстановку, и сейчас он уже не пропустил рукопожатие. У девушки оно оказалось ожидаемо крепким. Пока волк протягивал руку, он успел заметить на второй руке медведицы рисунок чего? наковальни?
Она что, кузнец?
— У тебя рисунок наковальни на руке достаточно неплохо выполнен. Сама делала? А вообще я пришел поинтересоваться, ты как тут, осваиваешься? Хочешь что-нибудь в деревне посмотреть, если закончила с.. Пунгуром?

Тем временем Олаф несколько сконфуженный тем, что маг стаи не ответил на его рукопожатие, примолк. Для тех кто знал его как задорного и вечно оптимистичного парня это могло показаться странным. Впрочем, он быстро вышел из состояния апатии и снова улыбался, однако больше своей старой подруге, чем подошедшему.
— О, а это я да, это я уже похвасталась, — Ирр гордо становится в позу “руки в боки, разойдитесь, а то ослепнете” и смотрит на Олафа, — у нас в Ворфьялле этот знак означает принадлежность к ремесленникам. Мне он по наследству от отца перешёл, как и секи-и… кстати, где моя секира? — голос скатывается в задумчивый тон, а плечи медленно опадают, пока Ирр восстанавливает в голове путь своего оружия из рук в руки: к какому-то из недовольных господ, потом к Пасти, потом… к волку? Или к кому? Куда она дальше делась? — Осваиваюсь… осваи… сваи? Нет, в смысле, да, справляюсь пока, хотя тяжеловато, конечно, когда все, — ну, не все, но некоторые конкретные важные люди, — видят в тебе какую-то Тею, которую ты знать не знаешь, но вроде неплохо щёлкаю.
— Так чему ж здесь удивляться? Тебя от рождения родители Теей обозначили, так матушка тебя и помнит. Сама же именем этим нарекала. Представь, что твой Пунгур вдруг скажет, что он не Пунгур вовсе, а Давитель картошки, — ну, справедливо, Ирр чешет голову в ответ на слова Олафа, — попробуй к такому быстро привыкнуть. Но за меня не беспокойся. Хоть Смертоносной гадюкой назовись или Дворфийским гигантом. Мне на то далеко безразлично. Главное, что ты — это ты, — мясистая рука доброжелательно хлопает медведицу по спине, и Ирр усмехается, задумчивая.
— Скажи, Олаф… Ульф… ёмаё, почему у вас имена такие похожие? — она глазами мечется от одного к другому, пытаясь понять, кому стоит задавать вопрос, и останавливается на Ульфе: — Ульф, а мы можем как-то отследить путь моей секиры так, чтобы она вернулась ко мне? Как раз и посмотрим. Что-нибудь, — или на Олафе? — Обязательно покажешь мне ясли, хорошо? Я хочу попробовать ту кислятину. Правда, хочу. Я с самого своего прихода в деревню о ней только и думаю. Сходим? Пожалуйста?
Этим безрассудным врыванием в разговор Ирр компенсирует те невыносимые полторы минуты, что ей пришлось в горести промолчать, проборовшись с ремнём.
— Мне надо на собрание альфы уже идти. Должны что-то важно-напыщенное рассказать о вчерашнем происшествии и какими-то заданиями нам головы забить. Если меня никуда не отправят — вернусь и покажу тебе деревню, — благожелательно сообщает Олаф, и Ирр кивает, немного расстроенная. Машет рукой на прощание, улыбаясь. — Удачи, Ульф.
Попрощавшись, рыжеволосый круглолицый юноша, припрыгивая по сугробам, отправился к казармам.

Волк же сдержанно кивнул юному вепрю на прощание, и снова повернулся к Ирр, но не успел сказать и слова, как ужасная боль снова пронзила всё его тело, отчего маг осел на землю. Видение прошло так же быстро как и пришло, но оставило большой отпечаток на сердце волка. Он прислонился спиной к стене хлева и пытался отдышаться.
— А! Э! Волчара, его уход тебя настолько потряс? — Ирр подхватывает резко ослабевшего Ол… — Ульфа? да что ж ты будешь делать — под локти, стараясь удержать его в стоячем положении. Пунгур, напуганный, тоже подскакивает поближе, но пока не решается снова начать есть чужие штаны, лишь смотрит чёрными бусинами с интересом и удивлением. Курицы возмущённо кудахчут где-то на фоне, и без того потревоженные. — Не падай, грязно тут.
И вот она снова помогает мне. Да что ж такое, я в здоровом виде, хотя бы раз появлюсь перед ней?
— Всё.. прошло. Уже получше, да. Спасибо, что попробовала поймать. Не выспался сегодня, да еще вон.. — Ульф покрутил с недавних пор четырехпалой рукой. — Может крови много потерял. Я ж как бы жрец ещё, не только воин, вот служение не очень успешно и прошло.
— Жрец, значит, — она хмыкает, сдерживая детский порыв схватить отсутствующий палец и посмотреть поближе. Что за глупости творятся на этих служениях? Духи так не наказывают. Наверное. Или наказывают? А духам ли они вообще служат?
Отряхнувшись, волк крепко встал на ноги и закашлялся. Ему надо было выйти на воздух и обдумать.. произошедшее.
— Ирр, может пойдем на улицу? — Вспоминая, о чём шёл разговор до маленького происшествия, маг продолжил. — Возможно твоя секира где-то в казармах. Заодно по деревне пройдёмся. Я ж так почти ничего о тебе и не знаю, в отличие от твоих появляющихся знакомых.
— Чего, обсудить свою попытку примкнуть к калекам не хочешь? Явно ж не мясо резал, не похож ты на жреческого повара, — Ирр машет головой, цокает, но ничего больше не говорит; хлопает Пунгура по носу, грозит ему пальцем и выходит в белый свет.
— Да не попытка это. Отвлекся, вот и поплатился. Ножи острые у нас, а так каждый просто немного крови Во Имя Маора проливает во время молитвы. Тут только моя вина. Больно было, что даже про магию забыл.
Тоскливо как-то стало. Без пальца-то. Чужого, конечно, но без пальца же.
— Рассказывать-то тут и нечего, — буркает она задумчиво, — всё без меня уж сказано. Все тут обо мне будто бы… больше меня знают. Или говорят лучше. А я тебе только и могу, что… ну, снег я с тех пор, как отсюда пропала, редко видела. В общем-то и всё, что придумать могу. Может, лучше давай, э-э…
Пока Ульф ползёт из хлева, ковыляя на своём старческом, Ирр рукой загребает снег себе в ладонь.
— Кто последний до казарм, тот лох! — (в смысле, тот и рассказывает о себе, имела в виду Ирр) и теперь, бросая рыхлый снежок Ульфу в грудь, она подскакивает с места и бежит, радостно скрипя двумя сапогами по чуть притоптанным тропам. Память на вчерашние пути у неё, по крайней мере, хорошая.

Выйдя из помещения на улицу, залитую светом, волк только хотел задать интересующие его вопросы, как в грудь ему прилетел комок снега. Такой поворот событий он никак не ожидал, однако пока что в ногах сил у него было предостаточно.
— Чего? Тот кто? — Постепенно осознавая поступок Ирр молвил жрец.
Как она так резво бегает со своей ногой?!
Магу ничего не оставалось кроме как согласиться на условия убегающей девушки. Вот только он жил здесь дольше, и мог добраться до казарм окольными путями быстрее чем по улицам, по которым побежит медведица. Он не сильно напрягался, потому что сейчас был уверен в своей победе и в том, что в этот раз она не убежит от него.

— Ладно. Ладно. Ладно, хорошо. Кто ж знал, что без Фейнлерва я здесь что Пунгур, — Ирр ворчит, ковыряясь носком в снегу, и смачно пинает сугроб, — и что мне теперь? Без секиры… это называется удерживать насильно, вот как это называется.
Казармы за спиной в ответ молчат. Зато не молчит Ульф, прошедший весь этот путь с Ирр. Он, кстати, не лох.
Волк, пришедший первым и заслуживший право задавать вопросы, смотрел сейчас на маящуюся девушку и думал, как лучше начать разговор, особенно после явного намека на скорейшее желание покинуть их.. Без Фейра секиру не отдадут, потому Ирр останется тут еще какое-то время, пока он… Сейчас маг не хотел думать об этом.
— А на подольше ты не хотела бы задержаться? Семью ж как-никак нашла. — Оборотень продолжил после небольшой паузы, видимо что-то вспомнив. — Пройдемся дальше? Тут же кузница, ты вроде кузнец, как я понял.
— У меня есть. Семья, — Ирр отвечает спутанно, неуверенно, но достаточно чётко, чтобы была понятна суть. — Я не думаю, что всё нужно так… усложнять.
И новость о кузне от грустных мыслей будто бы уже не так отвлекает. Ирр вздыхает, кутаясь в плащ, и трёт нос.
— Да. Да, давай, показывай. Сделаем мне новую секиру? Не знаю, сколько стоят материалы. Мне их отец всегда давал… да не, без него и секира не такая будет. Тогда тебе. Ты выглядишь как любитель коротких изящных тыкалок. Классика — кинжал?
Видя неловкость девушки волк тоже задумывается.
Не надо быть таким прямолинейным. Что со мной творится?
— Прости что.. забываю о твоей ситуации. Расскажешь про свою семью? — маг замолчал, надеясь, что хоть этот вопрос не навлечет на медведицу еще более мрачных мыслей. Вопрос про оружие немного разгружает и его мысли. — Мне? Хочешь мне выковать что-то? За какие такие заслуги? — Ульф попытался дружески усмехнуться, но вышел больше какой-то нервный смешок. — Кинжал… почти не использую. У меня вон, — маг кивнул на висящий на поясе меч. — Не люблю подпускать врагов близко. Но не всегда получается. Тогда и кинжал в ход идет.. У меня есть, но он не мой.. — теперь сам Ульф погрузился в не очень приятные воспоминания, что быстро отразилось на его лице и закрытой позе.
Ирр молчит какое-то время, взглядом изучая собеседника, а потом легко пихает его в плечо.
— Чё, вместе теперь грустить будем или ты меня в кузню сводишь? — она наклоняет голову вбок, встряхивается, подпрыгивает, выхватывает чужой меч из пояса (вежливо, аккуратно и ничуть не нагло, конечно) и тычет им в разные стороны тропы. — Туда? Сюда? Куда? Веди.
Вновь поворачивается, лезвием крайне нежно тыкая Ульфу в сердце.
— Иначе, Виндур мне свидетель — надеюсь, он и за вашими землями следит, а то для кого я распинаюсь — я сейчас буду драться.
Маг улыбается и смотрит прямо в глаза юной медведицы, после чего немного наклоняется вперед, чтобы меч сильнее уперся в грудь.
— Ну попробуй, Звериный Рёв. — Ульф показывает клыки и начинает смеяться. Кивает головой в нужную сторону и продолжает. — Нам близко, тут буквально за углом. Так и будем стоять?
— Ай-яй, какой смелый клыкастик, — Ирр усмехается, отдавая меч обратно владельцу. — Хорошо, идём.
— И кто такой этот Виндур? За нашими землями следит Маор, и советую поминать в разговорах Его имя. Он.. бывает жесток, но справедлив. Как Его жрец говорю.
— Понятия не имею, кто такой Маор, но молодец, жречай себе в удовольствие. Пальцы только больше не теряй. Я пока протезы делать не умею. Этот мне, кстати, отец делал… мы вместе. С отцом и братом. Ты, кажется, спрашивал про них. Тебе интересно про детство, юношество или поздние годы, когда я уже вот совсем как сейчас, или может хочешь выведать у меня секреты красоты дворфской стали? У меня кинжал из неё есть. Вот, смотри. Узорчатый, а?
— Маор — покровитель всех оборотней, и твой в том числе. Твоя семья по духу — гномы, понимаю, но телом мы — оборотни, и над нашими телами властвует Он. А вообще мне про всю твою жизнь интересно. Но секреты можешь хранить. — Ульф видит в опасной близости от своего лица красивый кинжал. — Что ж ты все на меня клинки наставляешь, а? Метку чтоль оставить хочешь? А вообще да, красивая работа. Мой по крепости не сравнится. — Волк выудил из-за пояса старый бронзовый кинжал и протянул за лезвие рукоятью вперед Ирр, когда они уже оказались на пороге кузницы. — Но тоже красивый. Так что по поводу ковки?

Ирр рассказывает об отце, о дяде, о брате, иногда — но довольно редко — упоминает мать. Она шутит о том, как много дворфов в очередь становилось, чтобы стать её семьёй, ведь у них так принято — целым скопом. Тоскует. И снова шутит — чужими шутками, смешными моментами, глупыми совпадениями.
Ульф спрашивает её, уточняет, интересуется, а сам между делом упоминает, что вот-вот надолго засядет в логово Маорово, молиться-кланяться своему «жестокому, но справедливому». Он намекает, или будто бы зовёт даже, подождать до конца недели — или приходить? Или ждать всё-таки? Сам — кремень: ни в чём не колется.

Вечером Ирр снова у матери — стучит в дверь смущённо.

Отредактировано Ирр Звериный Рёв (27-08-2024 17:32)

Он блуждал во мраке. Или мрак блуждал вокруг него? Темная пелена черной сажи застилала взор, а горькая пыль заполняла ноздри. Невозможно ни дышать, ни видеть, ни кричать. Он чувствовал, что задыхается; что смерть в страстной истоме зазывающе шепчет ему на ухо. И это мгновение только начинающейся ночи, длящееся казалось несколько часов, наконец, проходит. Свежий порыв ветра вторгся в его легкие с силой, готовой разорвать их тонкую пленку, и заставил судорожно выплевывать весь втянутый воздух, как воду. Прошло немало минут прежде, чем заволоченное дымкой зрение прояснилось, и местность вокруг приобрела четкие, различимые формы.

Внутренние ощущения подсказывали Ульфу, что он уже бывал здесь. Пейзаж знакомым полотном лег перед его глазами, открывая ориентир на дремучие глубины леса, звериную тропу и огромное лунное око, освещавшее макушки горных массивов, между которыми парили величественные орлы, по эху разнося далекие и протяжные крики, вызывающие дрожь в маленьких существах, чей удел — быть пищей для более сильных особей. Вокруг не было никого, даже ощущение чужого присутствия не волновало инстинкты. Лишь пустая узкая тропа, примятая животными лапами, на которой лежал нагой человек, еще считавший себя достойным своего рода.

Это были странные ощущения. По своим меркам он уже скитался по этому месту пару дней, а может и всего пару часов или вообще недель. Пока волк не понимал этого. Сейчас, в отличие от сна, он попал во владения Маора добровольно, и был более-менее готов. Отсутствие одежды никак его не пугало, “под рукой” всегда была полная форма, которую он так любил, и в которой проводил почти все время в этих скитаниях. Ульф не знал, чего стоит ожидать от этого “путешествия”, потому просто исследовал это место. Оно было похоже на родные края, немного на Риддемир. Маг находил знакомые растения, которые помогали ему держать себя в тонусе. Вот только голод. Его вечно мучил тут голод. От его рук пало.. много оленей и другой живности. Пришлось вспоминать уроки о разведении костра, чтобы приготовить мясо. Благо тут хоть была нормальная погода и он не мерз в своем облачении, точнее без него. Редкие волки, завидев огромного собрата сразу убегали. Может чувствовали, что он еще не мертв, а может таковы были правила его пребывания в этом месте.

Сколько уже прошло? Неделя? Две? Чего Маор хочет от меня. Все эти дни? часы? я молюсь ему. Он лишь выжидает.

Волк снова принимает полную форму и исследует местность. В горы он пока не совался. Лес был настолько дремуч, что иногда даже бегать было тяжело. Снова охота, готовка и так дальше. Хищники обходили его стороной, либо чего-то ожидали. Интересно, как сейчас в деревне? Ответила ли беловолосая кто они вообще такие, и не ушла ли Ирр? Этот день перед погружением на другой план Ульф запомнит надолго, никто давно не пробуждал в нем таких эмоций. Как будто жрец вернулся на 12 лет назад. Еще и Сверр зол на него.

Если выйду отсюда живым, надо будет все-таки провести поединок, и доказать, что волки могут сражаться не хуже медведей, особенно если за их плечами опыт. По каким же правилам мы будем сражаться? Ладно, сейчас не время. Сейчас надо попробовать снова достучаться до Зверя.

Маг принимает снова позу для молитвы в надежде на ответ. Он уже сбился со счета, в какой раз ему приходится это делать, но он не останавливается, ведь надеется на прощения своего Бога.

Тяжелая темно-синяя туча, прячущаяся за ребрами гор и ютящаяся подле луны, вдруг дрогнула, словно в намерении сдвинуться с места. Она заполняла практически весь холст небосвода, царствуя над землями, жалко простирающимися под ее массой. Все богатство лесов, живительных ручьев и мощных предплечий холмов трепетало и уступало той силе, что значимо нависала над ними гигантской тенью. Молитвы или истинная вера позволили Ульфу прозреть. Божественный абрис возник из сонма туч, приобрел четкий контур, давая глазам различить три, — нет, четыре! — выдающихся размеров морды. Волчья, медвежья и кабанья головы сверкали красными рубинами глаз на фоне влажного ультрамарина, но четвертая оставалась блеклой. В тот же момент мысли Ульфа заполнились оглушительным раскатом слов: “СЛЕП”, “ГЛУХ”, “ТУП”, “ВИНОВЕН”.

Волк, опустившись на колени, застал момент явления своего Бога, он был готов к чему-то подобному, но даже это не помогло ему не ужаснуться от того, что ему явился сам Маор. Маг смотрел прямо в волчьи глаза, жрец видел очертания Божественного Зверя, знал, что это Он. Но почему.. четыре головы?

Мы всегда были единственными оборотнями. Даже риддемирцы ничего не говорили. Но почему… я не вижу ее? Хотя.. Саблезубы из древних сказаний. Может из-за того, что по слухам они все исчезли, потому и голова блеклая..

— Владыка, я погрузился в Твои владения, скитался по ним, в надежде найти ответы, и вот Ты передо мной. Что же требуется от твоего создания, что пообещало служить Тебе своей душой и телом? Я сделаю все, что в моих силах, дабы заслужить Твое признание.

Голоса раздавались в голове Ульфа с такой силой, с какой кузнец опускает молот на свою наковальню. Они пронизывали все его существо, но в этот раз он не чувствовал боли. Либо пока что он все делал правильно, либо Зверь оттягивает казнь.

Головы медленно покачивались в немом застывшем тумане, как верхушки деревьев под порывами ветра. Четыре пары глаз немигающе вперились в маленькую фигуру почитателя, что в раболепии склонялась над землей, словно всем сердцем испытывала раскаяние. Многие боги прощают своих последователей с легкостью, даруя им шанс на исправление, но только не владыка оборотней. Он потерял стольких детей двадцать зим назад, что новое вероломное отступничество затмевает все пределы его шаткого терпения. Ярче, чем обычно, Ульф понимал, что прощения ему никогда не заслужить, если он не выполнит той миссии, какую ему определил бог. Вера в него должна процветать. Маор должен становиться сильнее. Только так Ульф обретет благословение. Только так он получит искупление.

Ульф поднял голову к небу, попеременно смотря в глаза каждой из четырех голов. Первый страх прошел, сейчас волк испытывал благоговение перед своим Божеством, показавшимся ему, хоть и не с совсем добрыми намерениями. Эта миссия, определенная ему, была.. довольно непростой. Ульф мог запросто убить кого-нибудь, добыть что-то, но это.. будет сложно, особенно для такого нелюдимого оборотня, как он. Но выбора у волка не было.

— Я знаю, что от меня требуется, Владыка Маор. Я сделаю все, что в моих силах. — маг нахмурился и пронзительным взглядом смотрел прямо в глаза волчьей головы, — требуется ли нашему общему Отцу что-то еще от его отпрыска?

Ясное понимание озарило вновь просветленную голову: когда наступит час, Ульф узнает о следующем волеизъявлении своего повелителя, но сейчас его дух истончится, покинет уделы древнего пращура. Не потому, что его обволакивает немилость, а по потребности, какая существует в том мире, где пребывает его бренная оболочка. Тому, кто однажды проник в дикие угодья уже никогда не забыть мгновений, прожитых в первозданных лесах, потому что неизгладимый отпечаток сакральной цитадели навсегда остается в глубоком, бессознательном восприятии сведущего. И сама суть станет вечно желать возвращения и будет она сильнее всякой любви и сердечной привязанности. Немногие могут похвалиться оказанному им вниманию, — пусть даже столь жестокому и ужасному, — однако именно Ульфа выбрал Маор для исполнения своей воли. Ныне он помазанник божий и эта роль накладывает на него причитающиеся обязанности. Здесь было чем гордиться и чего бояться.

Взволнованный чем-то Сигерд суетился в капище, когда сознание Ульфа совершало переход. Онемевшее тело, удерживаемое потусторонней магией, оставалось в положении сидя, но только дух очутился в материальном мире, как оно грудью ухнуло вниз, пробуждаясь от долгого бдения. Характерный звук распластанной туши известил находившихся в святилище о возвращении одного из последователей. Перемешивая серебряной ложечкой настой терпкого аромата, Сигерд повернул голову и удивленно ахнул. Он отложил компоненты и, подхватив полу длинной торжественной мантии, подбежал к своему ученику.

Голова начинала проясняться, особенно, когда волк вышел на улицу, где было чуть теплее, чем в капище (насколько это вообще можно сравнивать зимой). Глаза быстро привыкли к освещению, были поздние сумерки, примерно как те, в Угодьях.. Благо яркий свет, отраженный от снега, не бил в лицо, иначе было бы совсем больно. В деревне ничего не изменилось за эти дни. Организм оборотня был слаб,но пока что у него были силы зайти домой к матери и оповестить о своем возвращении. Он бы задержался на подольше, но надо было дойти до дома, поесть посытнее и облачиться в одеяние для тризны.

Вяленое мясо, полтарелки разных солений, сухари и наскоро сделанный отвар довольно хорошо утолили голод Ульфа. Подойдя к сундуку у стены, в котором хранились специальные облачения, он окинул их взглядом. Оборотень выбрал черную мантию, расшитую переплетающимися узорами из красных и белых нитей, кожаные перчатки с мехом и парой пришитых костей в зоне запястий. Взгляд упал на украшения и краску..

Пожалуй, сейчас надо бы..

Выбрав ожерелье с небольшими косточками и черепом небольшой птицы в центре, он захватил мешочек с сухой красной краской, дабы перед ритуалом нормально перед зеркалом нанести ее на лицо, после чего жрец двинулся в капище, высматривая кого из знакомых по пути.

Люди продолжали стягиваться к центральной площади, где утром возвели торжественный помост, специальные возвышения для размещения жрецов во время обряда и столы, на которых мало-помалу появлялись яства. После официальной части все должны были приступить к празднеству: есть, петь, веселиться и ни в коем случае не горевать, чтобы уходящие чувствовали эйфорию, а не народную скорбь. Так как деревня имела небольшую численность, практически все встреченные Ульфом были ему знакомы, однако среди них Ирр он не наблюдал. Неизвестно: станет ли она вообще присутствовать на церемонии.

Отредактировано Ульф (26-08-2024 15:17)

[Совместный пост: КМ, Фейрнлейв]

С самого утра Фейрнлейв находился на центральной площади, где сейчас заканчивались последние приготовления к тризне. Несмотря на нелюбовь к труду, оборотни сплотились под командованием пасти, чтобы расчистить от снега широкий круг, где будут проводиться ответственные мероприятия. Плотники за три дня соорудили высокий деревянный помост, и теперь их помощники закатывали под него телеги с сеном и дровами, которые в назначенный час должны были поджечь согласно порядкам похоронной традиции. Вокруг помоста, на расстоянии до куда точно не долетят искры, разместили длинные столы и обычные скамейки без спинок. Пока что они пустовали, но через несколько часов жители деревни заставят их приготовленным мясом, добытым на дневной охоте, и терпким алкоголем, дабы почтить павших.

За этими заботами мужчина отвлекался от прочих  мыслей, которых было много. Ситуация возникшая несколько дней назад,  ничуть не прояснялась, как минимум для самого мужчины. Как он и подозревал, пленница оказалась не так проста и похоже, благодаря своим навыкам — которые по всей видимости были высоки, раз ей удалось отбиться от того вепря и заставить отдыхать — она  действительно должна занимать у своих достаточно высокое положение. Но на все прочие вопросы, ответов он так и не получил. Кто они, откуда, что тут делали и кто начал сражение, все это волновало Фейрнлейва и не отпускало. Облегчения не принесли и те новости, что дошли до него, на ряду с приказом вступать с ней в контакт. Волк не стал задавать никаких вопросов, посчитав, что пока что стоит обождать. Он попытается получить разрешение, после тризны или хотябы попросит рассказать о том, что же такого узнал Сигерд, что заставило отдать альфу такой приказ.  Быть может, вечером или на следующий день, его просьба будет воспринята более благосклонно.

Не меньше мыслей было и о личном. Намеки и понукание родни были тому причиной или же полуволк не выдержал упрямой осады Ингрид,  но спустя столько времени, он действительно дал этому вопросу ход. На следующий день после того, как отряд забрал тела, Фейрнлейв и Ингрид сходили вместе на охоту — как раз, им обоим надо было пополнить припасы — где у них была возможность поговорить без лишних ушей. По большей части, эти разговоры были праздными и не несли какого то глубокого смысла, но зато позволили им лучше понять друг друга. Как минимум, они позволили мужчине посмотреть на девушку с другой стороны. Если они поженятся, привычный жизненный ритм наверняка поменяется, но с другой же стороны, ему больше не придется возвращаться в пустой и холодный дом, ведь там бы его ждала пусть и не с легким нравом, но любящая его женщина. Да и дети, если Маор благословит их ими, точно будут в безопасности, с такой матерью, в случае чего. Под влиянием подобных мыслей, мужчина предложил волчице “парную охоту”. Решения о времени проведение свадьбы, он решил оставить на потом, когда станет чуть спокойнее, да и они родным расскажут. Пока что, он сказал ей о том, что она может посещать его дом по своему желанию. От всех этих мыслей, его отвлекли.

Отделившись от толпы зевак, к Фейрнлейву подошел его подчиненный, Торстейн. Состояние подавленного и угрюмого темного лица с вереницей бородавок вмещало настроение, пожалуй, всех жителей Баэдирса. Наступающее событие не было радостным ни для одного сердца, однако вспоминать о погибших предстояло с улыбкой, чтобы не было им тоскливо по ту сторону бытия.

— Что прикажешь сделать с телами нападавших? — подойдя, кивнул Торстейн. — Благо на морозе с ними ничего не делается, но сжигать их было бы кощунством. Может, отдадим лесным животным на растерзание?

— Нет. Если моя идея сработает, то эти тела нам сильно помогут. Отнеси их куда-нибудь в укромное и холодное место, да другим передай, чтобы не трогали их. — от Торстейна, пасть отвлекла пара мужчин, что подносили связки дров и к которым он обратился — Принесите ещё пару охапок и немного масла, на всякий случай. Вдруг костры плохо разгорятся.

— Будет сделано, — недовольно брякнул вепрь и перед тем, как уйти, добавил. — Тебя око в ставку зовет. Говорит, это срочно. И чтоб пришел без лишних ушей.

— Понял. — последовал хмурый ответ — Спасибо, что передал.

Пропустив мужиков, что побежали выполнять указания пасти, Торстейн направился к месту, где были складированы тела павших врагов. Их разметили здесь, около площади в заброшенном доме, поскольку иного подходящего угла для безродных трупов в деревне не существовало. Жившая в хижине семья померла от болезни пять зим назад, потому изба стояла заколоченная, не отапливаемая и наполовину разобранная. Нервным движением дернув замок, Торстейн проверил, что он прочно закрыт и пошел прочь. В последнее время дурные настроения все чаще посещали воинов отряда Фейрнлейва, и та благожелательность, которая некогда преобладала в их обществе, странным образом исчезла.

Несомненно, это беспокоило их командира. Он догадывался, что причиной этому служило его снисходительное отношение к пленнице и телам ее соратников, но ничего поделать не мог. Он в целом не собирался воевать с теми кто уже ни может дать ответ, но и прагматичная сторона вопроса никуда не девалась. Пленница действительно нужна живой и пытаться вырвать из нее сведения, бесполезно, что доказал даже дух стаи. Решив про себя, что обязательно встретится и переговорит с клыками, Фейрнлейв проверил, все ли необходимое для тризны организовано, отдал оставшиеся распоряжения и пошел в командную ставку. Постучав в дверь, он подождал пока его позовут и когда он получил разрешения, вошел внутрь.

— Око, мне доложили, что вы желаете меня видеть.

В полной готовности Айварс находился около своего стола и поправлял рукава праздничного одеяния. Статус вынуждал его соблюдать древние традиции и облачаться в парадную форму по существенным для того обстоятельствам. Впрочем, это касалось и других важных лиц племени, поэтому его золотистый взгляд уколол сына, когда он обнаружил, что тот еще не переоделся к выходу.

— Помост и тела на месте? Тебе предстоит сегодня дать сигнал к огню, а ты все еще находишься в повседневной одежде.

— Мелкие приготовления доделываются, но в целом, все готово. Только яства ещё не на столе. — осмотрев себя, Фейрнлейв ответил отцу — Прошу меня простить. Я хотел удостовериться, что тризна пройдет как ей и положено, потому с самого утра, следил за приготовлениями, но я быстро сбегаю и переоденусь. Я могу идти или есть что-то ещё?

— Да, как закончим разговор, не медли. Альфа взвинчен, словно вокруг него собрались не друзья, а враги, и хочет поскорее завершить тризну. Ему… неспокойно, — помедлив, Айварс вздохнул и ненадолго прикрыл глаза. — Теперь к еще менее приятной части. Как переоденешься, вытаскивай пленницу из темницы и веди на площадь. После того, что она сделала с нашим магом, Сигерду пришло видение и… он сказал, что мы должны принести ее в жертву погибшим. Распорядись, чтобы ее привязали к столбу на помосте, да покрепче. Не хватало, чтобы она извернулась и ускользнула, как ей это уже удавалось.

С трудом сдерживаемый гнев, овладел сыном Айварса. Лицо помрачнело, поза стала напряженной, а зрачки сузились, явственно показывая его отношение к услышанному. Постояв так несколько секунд, он все же начал медленно и тихо, чтобы их не услышали посторонние, говорить.

— Как удобно ему пришло видение, после того как он провалился, хоть я и предупреждал его, что подобное может произойти и требуется иной подход…  Мои клыки отдали свои жизни, в том числе и за то, чтобы мы смогли взять ценную пленницу, и теперь мы должны убить Говорящую-с-Природой, да ещё подобным образом, просто из-за задетого самолюбия Сигерда?! Она явно занимает не последнее место среди своих и если мы ее убьём, то наверняка спровоцируем их на войну, которой можно избеж!... — мужчина осекся и глубоко вдохнул, в попытках вернуть самообладание — Прошу меня простить. Если таков приказ, то я его исполню. С вашего позволения, я пойду переодеваться.

По напряженному и меркнущему взгляду было очевидно, что Айварс всецело разделяет негодование сына. Его правая рука, лежащая на столешнице, сжалась в кулак и вдавила поверхность.

— Он дух стаи, говорящий устами нашего бога. Ни я, ни альфа не можем спорить с ним в вопросах, затрагивающих высшее провидение, которое нам не открыто. Даже если мы подозреваем Сигерда в воплощении личных интересов, у нас недостаточно оснований для оспаривания его слов. Мы не можем позволить себе вступать в конфликт со жрецами. По крайней мере, сейчас. Ступай и исполни его волю, чем бы нам это не обернулось.

Прижав кулак к груди, Фейрнлейв развернулся и вышел из ставки. Пока он держал путь по заснеженным тропинкам, он был абсолютно мрачен. На ум сразу пришел тот спор, когда клыки предложили убить беловолосую и он отказался это сделать. Души погибших, наверняка были бы рады этому, вот только сам он, считал что тогда их жертва стала бы напрасной. Он искренне не понимал, что за видение могло посетить духа, спровоцировавшее его на подобное решение. Волк искренне хотел верить, что это действительно было что-то важное, а не обыкновенная мелочность, но у него это слабо получалось. Проходя недалеко от помостов, его впервые кольнуло чувство вины, поскольку если пленницу сожгут, их смерть действительно станет напрасной. С этими мыслями, он шел к себе домой.

В сгустившихся сумерках раздавались разномастные голоса жителей, оживляющие деревню. По пути попадались скорбящие, но улыбающиеся люди, руки которых вмещали съестное и бочонки с горячительным. Расходиться по узким тропинкам было проблемно, особенно когда навстречу бежали толкающиеся беззаботные дети. Не дойдя до дома, Фейрнлейв услышал развеселые возгласы молодежи, доносящиеся из местного трактира. Спустя несколько мгновений оттуда вывалились мужчина и знакомая темноволосая девушка, тесно прижимающиеся друг к другу и хохоча. Как же это разозлило волка. Непроизвольно, он даже успел оскалиться, но быстро взял себя в руки. Позавчера, он отвечает взаимностью на её чувства, а сегодня, она обжимается с кем-то другим. Для чего тогда был нужен весь этот балаган, мужчина решительно не понимал, но для себя решил что не будет сейчас устраивать разбирательств, из уважения к своим погибшим воинам и не желая портить тризну.

Отвернувшись, он попытался пройти незамеченным, но к сожалению, сделать этого не удалось. Увидев Фейрнлейва, Ингрид приветственно ему махнула и, поправляя неприлично сползший рукав, подошла.

— Площадь в другой стороне, полуволк. Тебя проводить? — ее щеки были красны, а глаза задорно блестели в ночной темноте.

— Переодеваться иду. — его голос был холоден, пусть и с проскакивающими нотками раздражения, а сам он даже не сбавил шаг — Нет нужды меня провожать, у тебя уже есть компания. А у меня есть приказ альфы, побыстрее начать церемонию.

— О, так ты все-таки меня ревнуешь, — в широкой улыбке расплылись губы девушки. Быстрый шаг спутника привел ее к инфантильной мысли, и через миг она вскочила ему на спину.  — Как же так, полуволк? Тебе же столько лет было на меня безразлично. А теперь обижаешься лишь за то, что я выпила в компании друга.

Первым порывом Фейрнлейва, было скинуть Ингрид со спины, но плюнув себе под ноги, он просто продолжил идти, пусть теперь и медленнее чем до этого.

— Одной ли выпивкой все ограничилось? Уверен, что если поспрашивать свидетелей, то те расскажут и о более тесном общении. — вздохнув, как от груза на спине, так и от груза на душе, мужчина продолжил — Слушай, я не ребенок. Я прекрасно понимаю, что за то время, пока я тебя отвергал, ты могла “близко” общаться с другими мужчинами. Хоть от этого и двоякие чувства, но тогда это было справедливо. А сейчас, когда я сделал тебе предложение, я вдруг вижу тебя выходящей из таверны, в обжимку с другим мужиком и подозрительно сидящей на тебе одеждой. Я тебе уже говорил, что терпеть подобное не буду. Нет никакого желания, выходя в дозор, думать о том, кому ты или кто тебе, греет постель.

Фейрнлейв не видел, но Ингрид продолжала улыбаться. Держась ногами за его торс, свободной рукой она с явным умыслом гладила его по груди.

— Спроси, полуволк, спроси. И будешь доволен услышанным, — приговаривала она с жаром ему на ухо и даже разок прикусила за мочку. — Столько зим я ждала твоего внимания, что теперь мне уже все равно на глупые предрассудки. Буду я тебе верна. Сразу. Как перед богом твоею стану. А пока тепла я хочу мужского. Согрей меня своими объятиями, полуволк.

Какая интересная самоуверенность. Надо будет действительно поспрашивать.

— И что-же такого я услышу? И если у тебя действительно ничего с ним не было, то ты будешь мне верна и до свадьбы, как и я буду верен тебе. — волк произнес это с нажимом. После, он повернул голову к ней и посмотрев в лицо, мягко взял девушка за руку, которой она гладила его. — В любом случае, я не врал тебе про приказ альфы, он хочет закончить церемонию как можно быстрее. Давай после тризны продолжим.

Могло показаться, что Ингрид на миг погрустнела, но она не умела тихо расстраиваться, когда ей отказывали в желаемом, напротив, вспыхивала безумной искрой, взращивая буйные пожары конфликтов. Спрыгнув в снег, она уткнула руки в боки, а брови ее сошлись к переносице в злом величии.

— Приказывать начнешь, когда в свой дом приведешь, а до того я тебе подчиняться не буду. И не ясно еще: стану ли я слушаться тебя будучи женой. Для того мы еще поборемся, — фыркнула страстная гордячка. — Пошла я тогда туда, где мне больше рады будут. А то холодно мне с тобой стоять, полуволк.

— Ну а если это не приказ, а просьба? Говоришь так, будто тебе совершенно безразлично, кто тебя “согреет”.

— Холодно, говорю, мне с тобой здесь, — отвернувшись и намериваясь уйти, бросила Ингрид.

Рассвирепевший Фейрнлейв быстрыми движениями расстегнул фибулу и сорвал с себя свои плащ и накидку, укрыв ими Ингрид.

— Так теплее?! — поняв что перегибает палку, он постарался придать себе более спокойный голос, пусть и безуспешно — Если то о чем ты мне говорила правда, разве я прошу о чем-то, чего бы ты сама не хотела?

— Теплее, но не того я хотела, — недовольная, она стянула наброшенный на плечи плащ и броском вернула его Фейрнлейву. — А того чего жажду, я говорю прямо. И будь ты чуть менее облеплен проблемами, да интересуй тебя женщины сильнее службы, мы бы столько времени тратили не на разговоры.

Сузив глаза, мужчина снова накинул на неё свои вещи и закрепил фибулой.

– Ты мне до сих пор прямо не ответила, было ли у тебя что-то, с тем хмырем или с кем бы то ни было ещё, после того как я сделал тебе предложение! А на счет интереса: я тебе уже сказал, что давай вернемся к этому после тризны, потому что сигнал к сожжению тел, отдавать должен я. Как и заботится о защите стаи, как ее пасть. Не ты ли говорила, что эта серьёзность, тебя привлекает? — последовал протяжный вздох — Оставь на себе плащ. Вот тебе и благовидный повод для того, чтобы прийти ко мне, заодно мой запах будет намекать всяким ублюдкам, о последствиях необдуманных действий. Конечно, если ты сама этого хочешь.

— Ладно, твоя правда, полуволк. Ты себе не изменяешь, а вот я еще не привыкла с такими деловыми и решительными общаться. Мне проще с глупенькими, да поддающимися инстинктам, чем разуму, — нехотя согласилась Ингрид, сминая пальцами теплую ткань. — А если и было чего с кем? Ты меня к Маору пошлешь? Сам же говоришь, что мы с тобой не связаны пока ничем.

— Я тебе все это время, прямо говорил, что с того момента как я сделал тебе предложение и ты согласилась, у нас есть обязательства друг перед другом. А ты, снова не ответила на четко поставленный вопрос: было ли у тебя что-то с другими, после того как я сделал тебе предложение пожениться? Говори честно, правда ведь все равно всплывет.

Последовала непродолжительная заминка, во время которой полуприкрытые глаза Ингрид стальным жгутом стягивали взгляд Фейрнлейва, как бывало у хищников во время схватки. В конце концов она выпрямилась, тряхнула головой, откидывая густую копну волос за спину, и твердо сказала:

— Не было ничего.

Вот и пришел черед Фейрнлейва, устроить небольшую паузу. Его не покидало ощущение, будто она дала такой ответ, только для того чтобы он не отказался от своих слов. Но оно могло возникнуть из-за воспоминаний двенадцатилетней давности о Магнхильде, которые и тревожили его все эти годы. В конечном счете, мужчина захотел поверить Ингрид. Захотел, но решил что действительно поспрашивает других.

Подойдя к ней вплотную, он не отводил своих глаз от её, после чего одной рукой нежно взял девушку за подбородок, а другую завел за талию и притянул к себе,  продолжительно поцеловав в губы. Добившись своего, Ингрид едва не размякла в желанных долгими ночами мужских руках подобно тому, как поддается тающий лед теплу солнца. Лишь благодаря стойкому темпераменту она сумела не дать головокружению сделать из нее послушную рабыню и первая отстранилась от Фейрнлейва, вопреки собственной слабости.

— Если хочешь, то после тризны, приходи ко мне. А сейчас, мне и вправду пора.

— Я приду, — обворожительно и самоуверенно сообщила она перед тем, как вернуться в трактир. — И жалким часом усилий ты не отделаешься за все те годы мук, что заставлял меня ждать.

Закончив выяснение отношений с Ингрид, мужчина вновь направился домой и сильно прибавил шаг. Войдя внутрь, он быстро переоделся в подходящую одежду, благо что подготовил ее заранее. Это вновь напомнило ему, что сегодня произойдет, обратно вогнав его в мрачность. На глаза попалась обернутые в ткань, булки с малиной, которые ему вчера дала матушка. Решив про себя, хотя бы так облегчить судьбу беловолосой, волк взял их с собой и направился темницу, к пленнице.

На входе в ставку дежурил один оборотень-воин, который дожидался момента улизнуть на прощальное празднество вслед за остальными товарищами. Отдав ключ от клети Фейрнлейву, он убедился, что в его участии нет необходимости, и навострил уши к площади, скорее оставляя докучливый пост. История знала слишком мало случаев, когда в Баэдирсе подолгу находились пленные: за все время существования деревни их можно было пересчитать на пальцах, ибо держать кого-то в узилище не было надобности. Однако темницу выстроили все равно, как говорят, на всякий случай.

Скапливающаяся на потолке влага, дрожащими каплями срывалась вниз, порождая тревожные и нервирующие звуки. Заключенная различила шаги Фейрнлейва сразу, как только он открыл дверь в подвал и стал спускаться по лестнице. Она привыкла к тому, что два раза за день ее навещают надзиратели, да только толку от их посещений так и не случилось: девушка ничего не говорила и не ела, однако не отказывалась от питьевой воды и мыльных процедур, словно поддержание внешнего вида являлось обязательным протоколом.

Увидев виновного в ее заключении, пленница поднялась на дрожащих ногах. За три дня она сильно исхудала, а под затуманенными глазами пролегли глубокие тени. Но сопровождающая ее усталость мигом слетела с лица, сменившись растерянностью и ужасом, когда она взглянула на отворяющего дверь Фейрнлейва. Она знала, что ее ждет. Знала, зачем он пришел за ней. Рефлекторно она попыталась оборониться и с помощью магии заставить надзирателя изменить мнение, но разум Фейрнлейва выстроил стену перед ее слабой попыткой прорваться через ментальную защиту. Поняв, что потерпела поражение, девушка так и упала рядом со скамьей, в последний момент опершись на нее правой рукой. Зелень потухших глаз размылась, и слезы потекли по щекам. Она плакала тихо, только грудью содрогаясь от тяжести душного воздуха.

Ему было искренне жаль эту женщину: одна, в плену тех, кто не отличается спокойным нравом. Ей было страшно, а такой поганой смерти, уж точно мало кто заслуживает. Конечно, если бы она изначально все им рассказала, то итог, скорее всего, был бы иным. Но тут была вина и Фейрнлейва, ведь это он переоценил себя. Впрочем, рассуждать об этом было уже поздно, Чувство вины перед своими клыками, чувство собственного бессилия перед сложившейся ситуацией, все это было глубоко противно волку. Тем более, что причиной служило “видение”, которое если и посетило духа, то было ниспослано разве что беленой и мухоморами, а не Маором. Бог оборотней конечно жесток, но он учит убивать своих врагов в бою или из засады, а не сжигать живьём.

Он не стал злиться на нее, за попытку овладеть разумом: он бы и сам так попытался сделать. Вместо этого, он тихо подошел к ней и положил сверток с булками девушке на колени, а руку на плечо.

— Мне жаль что так получается. Я хотел прийти к тебе на следующий день, но всем строго запретили приближаться к тебе. — свободной рукой, мужчина указал на сверток — Поешь хотя бы напоследок, Говорящая-с-Природой. Эти булки с малиной приготовила моя матушка, они вкусные…

Вестимо тому, кто отправляется на заклание, уже нет дела до чужого сочувствия, ибо картины собственной жизни в последний раз во всех ярких и упоительных моментах мелькают перед глазами, как череда динамичных картин. Отрешенное и измученное голоданием и страхом лицо девушки отражало все, что происходило в ее голове, будь то хорошее или плохое. Сквозь слезы она улыбалась и даже усмехалась далеким, неведомым мыслям. Спокойный тембр голоса тюремщика показался ей нежным мехом, в котором было приятно зарыться и уснуть… но нет, он не обнадеживает, а возвращает к реальности, укладывая на колени хлеб. Еда. Она нужна живым или тем, кто хочет жить. А ей оставалось существовать считанные мгновения, пока всепоглощающий огонь через мучительную боль и страдания не выгонит из тела дух.

Посмотрев на потолок, Фейрнлейв глубоко вздохнул. Слишком уж часто, ему приходится в последнее время вздыхать. Присев возле беловолосой, он снова заговорил:

— Тебя это вряд ли волнует, но я считаю это неправильным. Не так все должно было быть. Тела твоих соплеменников, пока что в сохранности. Не могу заверить, что мне удастся их похоронить, но я хотя бы попытаюсь.

Это просто глупость… С какого хрена, мы должны потакать эгу Сигерда?! Нет, надо попытаться хоть что-то сделать.

— Слушай, мы можем попытаться избежать казни! Но для этого, ты должна будешь заявить, что готова говорить и ответить на все вопросы, которые задаст альфа. Я не знаю что Сигерд ему наплел, что к тебе запретили приближаться, но если ты будешь готова говорить, то тогда я смогу опротестовать решение духа. В конечном счете, тебя пленил я, а не он. Повторю тебе то, что говорил до этого: твоя готовность сотрудничать, может спасти множество жизней, которые будут утеряны в том случае, если твои соплеменники возжелают мести. Думай о них, если тебя что-то гложет.

Хрупкая рука утерла очередную прозрачную слезу. Говорящая-с-Природой решила, что она останется несломленной ни этой тюрьмой, ни пленителями до кульминации, до последнего прикосновения ветра терпимой к самой суровой зиме кожи. Вернув сверток с пищей Фейрнлейву и придерживаясь за край скамьи, она нетвердо поднялась на ноги, взывая к предкам о том, чтобы удалось дойти до эшафота сохранив достоинство. Мысленно сетуя на отсутствие отражения, она поправила ворот своей рубахи и пригладила единственную черную прядь у лица, убирая ее за ухо. Затем, глубоко вздохнув, она повернулась к Фейрнлейву, и в тот же миг в его голове защекотали чужие мысли.

«В тебе живет истинная доброта, но бушующее ненастье в конце концов ее задушит, — пленница опустила взгляд, не выдерживая пытки устремленных на нее золотых глаз. — С вами никогда не достичь взаимного согласия и понимания. Вы — другие. Суровые, жестокие, гневные, под стать вашим священным зверям. Всем сердцем молю Великого Духа о милосердии, чтобы вы никогда не нашли нас. Это незнание спасет наши народы от великой беды.»

Не обращая внимания на Фейрнлейва, Говорящая-с-Природой остановилась напротив ненавистной решетки. Тремор продолжал одолевать ее руки, которые она сцепила друг с другом, чтобы найти хоть какую-то опору.

«Веди меня на гибель, мой проводник и вестник смерти. Ты сделал первый шаг при нашей встрече и совершишь последний, когда отдашь заведомый приказ.»

Ну что за упрямство…

Покачав головой, Фейрнлейв уперся в колени и встал. Поравнявшись с пленницей, он взял её за руку, выше локтя, просто для вида. Уже понятно, что она никуда не сбежит, но другим этого не объяснишь. Стойкость духа этой девушки, вызывала восхищение, поскольку сам мужчина, вряд ли бы смирился с таким концом. Горько усмехнувшись, он вновь заговорил. Что ещё остается в такие моменты?

— Выходит, ты все же нема. Не думай так о нас всех. Это решение не нравится и ещё кое-кому, но противится духу в таких вопросах, мы не в силах. Если это конец, то может хотя бы расскажешь, что-же произошло тогда в лесу? Почему мои воины погибли и почему Сигерд оказался в таком бешенстве от тебя?

«Ты волен терять время на досужее любопытство, потому что оно у тебя в достатке. Но у меня осталось ужасно мало мгновений, чтобы расходовать их на пустой разговор. Извини, но я ничего тебе не скажу. Мне нужно молиться, пока я еще могу это делать.»

Ступая по ступеням вверх, волк размышлял о всей ситуации. Общая неправильность и неразумность происходящего, слабо укладывалась у него в голове. Жрец явно возомнил о себе слишком много, раз счел, что ради своей гордости, может творить что что ему вздумается. Хуже всего, альфа и око вынуждены потакать ему.

По всей видимости, что-то происходит внутри стаи: поведение альфы, разговоры о кровавой жатве, и прочие мелочи. Вспоминая слова отца, о том что они пока не могут выступить против жрецов, мужчина начал подозревать о том, что в этом как-то замешан дух стаи. Но фактов пока мало и от того, это лишь подозрение.

Выйдя на улицу, пред ними предстали погребальные костры, ждущие своего пламени и потихоньку собирающиеся жители Баэдирса, что проводят свои клыков. Чуть в стороне, мужчина видел своего отца и альфу, которые так же как и все, ожидали начала тризны. Подумать только, наверняка оба они понимают, что убийство ценного языка, это несусветная глупость, но оба они не могут себе позволить, поставить на место гордеца.

«…Даже если мы подозреваем Сигерда в воплощении личных интересов, у нас недостаточно оснований для оспаривания его слов. Мы не можем позволить себе вступать в конфликт со жрецами. По крайней мере, сейчас.»

Ну я то воин попроще. Мне такая глупость простительна.

Он повел пленницу в их сторону и чуть в стороне от вожаков, передал ее стоящему воину, попросив пока что ненадолго присмотреть за ней. Сам же, подошел к отцу и альфе, поприветствовав их и тех кто был рядом с ними, после чего тихо заговорил с мужчинами. Те задумчиво смотрели на возведенный помост и возложенные на него трупы, путь которых вскоре окончательно завершится. Они негромко переговаривались между собой, но смолкли сразу при возникновении Фейрнлейва, сбитые его жаркой речью.

— Я привел пленницу, но прошу вас выслушать меня. На эмоциях, она разговорилась: упомянула какого-то Великого Духа, а также про то что у нас есть священные звери, хоть я никогда не упоминал про них. Я абсолютно уверен, что ей про нас что-то известно и со временем, её удастся разговорить. Потому, прошу ещё раз обдумать, стоит ли казнить. Мои клыки, тризна по которым вскоре начнется, погибли потому что нарушители защищали Говорящую-с-Природой, но нам все же удалось взять её в плен. Её сожжение, это настоящий плевок на погребальный костер погибших. Может дух стаи, неправильно растолковал видение? Маор наш бог, он не может ошибаться. А дух, при всех его достоинствах, смертный, и ошибки ему доступны. Если уж тому дано случится, то хотя бы ради своих клыков, я должен быть уверен, что это не она. — склонив голову, он добавил — Но я в любом случае, выполню тот приказ, который вы отдадите.

В намерении бойко высказать свое мнение пасть не заметил притаившегося в тени духа стаи, чье крупное лицо краснело от злости после каждого обвинения, высказанного в его адрес. По завершении этой дерзости дородного сложения Сигерд выпрямился во весь свой немалый рост и, опираясь на посох, вышел на свет факелов.

— Чем я тебя так обидел, что ты являешься вожаку и оплевываешь мое имя?

Прокашлявшись в кулак, вперед выступил Айварс и хотел было взять слово, но предприимчивый и активный альфа опередил его. Воланд строгим взглядом осадил всех троих, как расшалившуюся ребятню, и заговорил быстро. Темп его речи всегда отличался нетерпеливостью и живой энергичностью, да и сам его облик производил впечатление человека, склонного к неутомимой деятельности и всестороннему участию.

— Я не потерплю препираний в такой день! — лед его голубых глаз жалил свирепой остротой. — Обменивайтесь обоюдными претензиями в другом месте и в другой час, а сейчас имейте уважение к погибшим и их семьям. На вас все смотрят, судари. Не заставляйте меня испытывать стыд за то, что мои приближенные не могут воздержаться от упреков. Фейрнлейв, исполняй приказ. О последствиях будем вести обсуждение позже.

— Как прикажите.

Несмотря на твердость голоса, пасть не был так же тверд в своих мыслях, но противится приказу не мог, да и смысла не было. Всё уже решили. В универсальном жесте сеймирцев, мужчина вновь приложил кулак к груди и кивнул присутствующим, в том числе и Сигерду.
Забрав беловолосую у того мужчины, волк поблагодарил его и повел пленницу к предназначавшемуся ей столбу, где лично обвязал ее веревкой. На пару мгновений, он задержался и шепотом произнес:

— Прощай, Говорящая-с-Природой.

Отходя от девушки, мужчина оглянул тела своих клыков: вечно неторопливый Абьёрн, никогда не выходящий в дозор без выпивки. Вальгард, от которого не мог ускользнуть, даже самый незаметный след. Неугомонный Дагстюр, что постоянно лез в драки когда они были в таверне, неизменно затягивая в них и остальных членов своего отряда. Молодой волк Ингвар, что лишь год назад присоединился к ним, прямиком из-под опеки когтя. До своей гибели, он все грезил о подвигах и славе, чем-то напоминая пасте его самого, когда тот был молод.

Фейрнлейв не мог с точностью сказать, какое бы было у них мнение. Но лично он, не мог отделаться от чувства, что подвел их. Встав на своем месте, чтобы все поджигающие могли его видеть, он поднял руку и обратил свой взгляд к небу. Вечер был ясным и среди надвигающихся сумерек, уже проглядывалось самоцветное покрывало звезд, что своим светом затмевали любой рукотворный огонь.

Хорошая ночь, чтобы уйти к своим богам.

Рука опустилась, подавая сигнал к началу.

Отредактировано Фейрнлейв (28-08-2024 15:31)

— Абьёрн, Вальгард, Дагстюр и Ингвар, были прекрасными соратниками...

Почему всё должно становится из раза в раз, хуже?

— ... которые никогда не подводили остальных! Я неизмеримо горд, что они считали меня своим братом по оружию и называли своим командиром...

Кто вообще надоумил Воланда, говорить такое в присутствии враждебного мага разума? Неужто Сигерд захотел напоследок кольнуть Говорящую?

— ... Но для меня они были не просто подчиненными, а друзьями, гибель которых является безусловной утратой. На смену каждому из нас, растут новые воины, но эти четверо навсегда останутся в моей памяти...

Маорова желчь! В каком же состоянии, была Ингрид…

— ... Я был там тогда и схватился с нарушителями. Если кто-то, при вас, хотя бы заикнется о том что они были слабы, то без зазрения совести плюйте им в лицо. Потому что этим, они лишь оскорбляют память погибших. Это были сильные и искусные противники, с которыми без страха и сомнения сошлись мои клыки...

К сожалению, альфе вряд-ли помогут. Тот вепрь, наверняка был лучшим магом разума, но и он не смог одолеть Говорящую. Никто в деревне не сможет спасти Воланда. Лучшее на что можно надеяться, это то, что он останется пустой оболочкой без разума.

—... Они были достойными воинами и я уверен, что наш бог с радостью встретит их. Подобно суровому отцу, даст свою редкую похвалу и благословит на посмертие, в своих владениях. Они отдали свои жизни, желая защитить всех нас, веря что это во благо племени...

Никто. Кроме нее самой...

— ... Так поступлю и я, чтобы быть достойным звания их пасти! — мужчина обернулся к своим клыкам, что занимали почетное место в первых рядах, как соратники погибших. — Торстейн! Скорее всего это последний раз, когда я смогу о чем-то просить. Потому прошу вас, все вопросы потом. Быстрее, принесите те тела и сложите их на костре, предназначавшимся для пленницы!

— Что ты творишь, глупец?! — грозно, словно сам бог, Сигерд раскатисто ударил кулаком по деревянным перилам. Стоявшие рядом с трибуной люди пошатнулись, точно сбитые подземными толчками. — Ты вмешиваешься в дела, до которых твой ум закрыт! Ты дал клятву Маору, но не исполнишь ее, потому что замысел бога идет вразрез с твоими обещаниями! Возможно ты уже охвачен магией этой девчонки и не управляешь собственными мыслями! Ты опасен для племени! Клыки, схватите Фейрнлейва, сына Айварса, и удерживайте его до тех пор, пока мы не завершим тризну.

Ну что б тебя барсуки подрали! Надо было припереться, именно в этот момент…

Вид надвигающихся клыков, неприятно кольнул мужчину. Он осознавал, что просит их о многом, вот только надеялся, что хотя бы из ностальгии и старой памяти, они окажут ему услугу. Но этого не случилось и они исполняли волю духа стаи. Ему же, отступать было некуда, поскольку на кону было многое, включая его собственную душу. На поступивший отказ Торстейн ответил резким рывком вперед — вепри всегда славились своей скоростью, на коротких и прямых дистанциях — в попытки сбить своего командира с ног. Волк знал это, поскольку не первый день знаком со своими воинами и уклоняясь в сторону, заносил кинжал для режущего удара в горло… но не смог.

Он не захотел этого делать, даже в такой ситуации. Несмотря на возникшее между ними ныне разногласие, это по-прежнему был его соратник и друг, которому он не желал зла. Хоть и понимал, что его клыки, наверное, убили бы его, если Сигерд даст такой приказ Потому, Фейрнлейв поставил ему подножку и попытался добраться до Говорящей, чтобы срезать злосчастные путы, но вместо этого, он угодил в хватку Угера. Само собой, волк пытался вырваться из этих медвежьих объятий, но остальные подоспели раньше. Как бы не был он развит телом, но пересилить четверых, было ему недоступно. В суматохе, мужчина отпустил кинжал, опасаясь ненароком вспороть кому-то живот.
Удерживаемый толпой, он предпринимал попытки освободиться, проверяя бдительность своих сторожей резкими рывками. Но все было безуспешно и в конечном счете, он лишь молча наблюдал за происходящем на его глазах, молясь за погибших соратников, а также стыдясь перед беловолосой и ужасаясь пред Маором, за клятву, что он не смог исполнить.

Но и это продлилось недолго, ведь то что он увидел, повергло его в полнейший шок. Из-за сгущающихся теней, он подумал что начинает терять сознание, пока не начал различать леденящий вой, что своими когтями, врезался прямиком в душу. Когда же он узрел призрачный сонм, то и вовсе оторопел, окончательно оцепенев в момент явления того, что можно было посчитать проявлением бога оборотней. Такое же оцепенение настигло и его клыков, от чего хватка удерживающих мужчину рук ослабла, пока и вовсе не пропала. Лицезрея поединок и торжество Маора, мужчина испытывал благоговейный трепет перед тем, чей дар несет в себе всю жизнь, пока не припал на колено, сраженный нестерпимым криком.

И вновь он подумал что теряет сознание, пока зрение не возвратилось к волку, заставив удивленно раскрыть глаза: он узрел то, что осталось в далеком прошлом. Саблезубы — давно вымершие собратья волков, медведей, и вепрей, наверняка были похожи на это серебристое существо. Похожи, но это точно не они. После того как это создание обратилось в человеческую форму, Фейрнлейв узнал Говорящую. Вспомнились и её слова о священных животных, что по собственному незнанию, он воспринял как обычную осведомленность. Но ныне, все встало на свои места. Она не знает про оборотней — она и есть оборотень.

Не удерживаемый никем, мужчина со смешанными чувствами пошел к нагой девушке, снимая с себя парадный и наплечную накидку, попутно ощущая неправильность чего-то, что он не мог уловить. Прикрыв Говорящую, он услышал крик, на который обернулся и понял причину “неправильности”: все присутствующие и округа, были освещены красным светом и проследив за устремленным в небо взором, Фейрнлейву явилась Кровавая луна.

Зычный окрик духа стаи, быстро вернул его в чувство. Сигерд приказал схватить волка вместе с беловолосой, и кинуть их в темницу, что вскорости начали выполнять клыки. Попытавшись взять Фейрнлейва, они столкнулись с тем, что он отмахнулся от них, заявив, что не будет сбегать и сам войдет в камеру. Нехотя, но соратники волка выполнили его просьбу и подхватив пленницу, повели их в место назначения. Её вернули в ту камеру, в которой она сидела изначально, а мужчину, посадили в камеру напротив, не желая далеко ходить.
Когда их покинули, волк сел на скамью и облокотившись о свои колени, сцепил руки. Все произошедшие события, никак не укладывались в его голове, заставляя рассудок лихорадочно метаться, в попытках объять необъятное: беловолосая, Воланд, Ингрид, сонм призраков, явление Маора и багровое око в небе. В конечном счете, последняя попытка спасти вожака, тоже ни к чему не привела. Фейрнлейв не сожалел , что он так поступил, поскольку руководствовался благом Баэдирса и помочь в этом могла только пленница. Он сожалел о том, что не смог воплотить свой замысел, от чего, уже вряд ли что-то удастся исправить. С досадой, он склонился к мнению, что быть может Сигерд и не врал про свое видение. Место сомнению все равно было, но ныне, мужчина не был уверен в своих выводах о лживости духа. Не исключено, что он просто неправильно растолковал его, что и привело к такому итогу. Оставалось лишь надеяться, что Кровавая Луна уйдет с рассветом и более не вернется.

Так и прошло время. Гнетущие мысли и темнота, делали ощущение времени незаметным и одновременно тягучим, но по прошествию часа или двух, Фейрнлейв услышал тихие всхлипы, свидетельствующие о том, что Говорящая проснулась и плачет. Не волк принимал такие решения и более того, по мере своих сил, он старался предотвратить подобный итог. Но он не смог этого сделать и лишь впустую обнадежил девушку, от чего считал, что частично, вина за эти слезы лежит и на нем. Он не смог и дальше молча слушать этот плач и спустя пару минут, тихо встал и подошел к двери. Не решаясь прерывать чужой траур, несколько мгновений, мужчина стоял молча, пока не нашел в себе силы заговорить.

— Прости меня, Говорящая. Я не смог исполнить свою клятву, чем подвел тебя и понапрасну дал надежду. Мне искренне жаль…

Чужой голос, встревоживший тишину и лишивший ощущения одиночества, заставил Говорящую вздрогнуть. Не сразу, но она вспомнила знакомые интонации окликнувшего ее голоса и, стыдясь проявленной слабости, взяла себя в руки. Вся ее одежда оказалась разорвана в момент перевоплощения, и единственной вещью, которой можно прикрыть нагое тело, был его плащ. Завернувшись в теплую ткань поплотнее, Говорящая испытала сиюминутное, глубокое смущение, но оно забылось мгновенно, как осознание вновь вернулось к насущным проблемам. Не подходя к решетке, ей удалось передать мысли Фейрнлейву.

«Тебе стоило пытать меня и убить, не получив нужного.»

На это заявление, последовало равнодушное пожимание плечами.

— Наверняка ты права. Я бы тогда сейчас был не в камере. Но мне не хотелось этого делать, потому что ты никому не навредила, и просто была напугана. Это вызвало у меня чувство сострадания и я захотел помочь, в попытке избежать дурного расклада. А там, у помоста, все было ещё проще: скорее всего, только ты могла помочь альфе. Я мог просто поджечь костер, но в таком случае, Воланд точно бы умер, без всякой надежды на его спасение. Я знал что рискую, но коль все бы вышло, то меня бы, скорее всего, простили, за моё своевольство. А может и не простили, но и к подобному я был готов, ради племени. Но все вышло, как вышло, а стало быть, меня ждет расплата. Но я хотя бы попытался, а не просто плыл по течению… — последовал горестный вздох, после которого он продолжил — Так, получается ты и твои соплеменники, тоже оборотни. Это объясняет то, почему вы были столь быстры. Почему не рассказала об этом и о вашем священном животном? Это лишь мое предположение, но мне кажется, к тебе бы отнеслись добрее. Все таки, в этом мире у нас немного собратьев, особенно после того, как наша родина пережила Катаклизм.

«Открывшееся вам знание навлекло на меня позор!» — даже в мыслях ее голос дрожал не то от ярости, не то от страданий. — «Вы не должны были это узреть. Ваш бог уничтожил души моих предков, оставив меня без покровительства и защиты. Я предала свой народ, хоть и сделала все, что могла, оберегая священную тайну. Теперь древняя клятва нарушена. Зачем ты остановил мою руку тогда… и почему не позволил умереть…»

Очередная пропасть отчаяния накрыла Говорящую-с-Природой, и она вновь предалась горьким слезам, но тихим, чтобы собеседник не превратился в свидетеля ее унизительной безнадеги. Мужчина в свою очередь, оперся плечом о прут решетки и задумался: а зачем он тогда спас ее? Не из сострадания, ведь оно пробудилось уже тут, в тюрьме. Так почему же он так поступил, а не послушал своих клыков? Да потому что так было нужно. Следуя той мысли, что посетила его в день ритуала Признания, он не руководствовался одними лишь эмоциями и справедливо посчитал, что эта пленница им необходима, дабы докопаться до правды и предостеречь возможную опасность. Именно его долг, вел Фейрнлейва в тот день, — как и во все предыдущие и грядущие — порожденный той целью, что он поставил перед собой, будучи четырнадцатилетним юнцом. И в ней, он вновь обрел душевную опору.

— Я спас тебя, потому что так мне велел мой долг перед моим народом, который я поклялся защищать. Мы должны были узнать, что произошло тогда в лесу и откуда вы пришли, а на оба ответа, лишь ты одна могла дать ответы. Потому я и не дал тебе покончить с собой. А после этого, пришло и сострадание. — его голос, сменил свою твердость и решимость, на более мягкий и решительный —  Не печалься. Ты не предала свой народ, ведь даже на костре, проявила стойкость духа, которым я восхитился. Никто не смог тебя заставить дать слабину или вырвать твою тайну. Уверен, что этот твой Великий дух, все видел и гордился тобой, от того и не считает повинной. Если же тебя это не утешает, то знай, что твоего пленителя ждет суровая кара. Я не сделал того, что пообещал, а значит, Маор не проявит ко мне жалости, как и к любому клятвопреступнику, что впустую помянул его имя. Но как ты могла понять до этого, я сожалею лишь о том, что Воланду не смог помочь. А он нам нужен, ведь без него в племени может начаться раздрай, особенно опасный в эти времена.

«Ты не понимаешь…»

Сдержанно произнесла она, утратив необходимость в разговоре с тем, кто являлся главной причиной всех ее несчастий и больше беспокоился о проблемах собственного племени, чем пытался услышать то, что ему говорят. С тех пор она ничего не сказала, погруженная в тяжелые и безрадостные думы. Даже прекратила молиться. Потому что теперь молиться уже было некому.

— Про души твоих предков? Все я понимаю и глубоко сочувствую твоей утрате. Исправить только, я ничего не в силах. Ну а если же что-то другое не понял, то стоит ли меня осуждать? Теперь я знаю причины твоего молчания, но от него, я не смог в полной мере, познать твои печали. Лишь старался не множить их, по мере своих возможностей.

Но ответа не последовало.

Отредактировано Фейрнлейв (28-08-2024 15:38)

Воцарившаяся тишина, была гнетущей. Два оборотня сидели по разным камерам, но каждый из них думал о том, что он не сделал и в чем подвел других. Эта безнадега витала в воздухе и удушала подобно ядовитым миазмам, что встречаются в пещерах и на болотах. В конечном счете, мужчина не выдержал ее и начал рассказывать беловолосой, о своих воспоминаниях, о том что или кого, когда то любил, что видел. Волк надеялся, что девушка тоже присоединится к этому, ведь они были практически в одинаковом положении. Но ничто ее не трогало и ответом ему было молчание. В конечном счете, за своими рассказами, мужчина осознал, что каждый из них думал о своем народе, из-за чего они и пришли к такому итогу. Мужчина не хотел ей вредить и просил отвечать на вопросы, а ей это было не нужно. Вот только какие-то из тайн, им все же удалось узнать, что и повергло эту девушку в такое состояние, по сути, отобрав все что у нее было. Не желая смотреть на эту обреченность, что овладело ей, он глубоко вздохнул и все также прислонившись к решетке, попытался вдохнуть в нее жизнь.

— Слушай, Говорящая, а ведь тебе все же стоит покинуть Баэдирс. Ты конечно права, что мы узнали некоторые из ваших тайн, но этого не исправить. Но кто предупредит твой народ, о том что произошло тут и расскажет о нас? Кроме тебя, этого сделать некому. Раз вы так стережете секрет своего существование, им следует знать о случившемся, чтобы быть готовыми, а не столкнутся с этим случайно и быть повергнутыми в шок. Им стоит знать, что они не единственные оборотни.

Затяжное молчание могло натолкнуть на мысль, что с пленницей случилось несчастье, — слишком  долго не было никаких звуков по ту сторону неосвещенного коридора, — но вдруг здравая, озвученная идея разожгла угли затухающего пожарища. Тихо, как мыши, зашуршали складки плаща, и в маленьком решетчатом окошке двери появились два светящихся зеленью глаза, словно на Фейрнлейва уставилась случайно забредшая в темницу кошка.

«Мы знаем о вашем существовании» — просто сообщила она.

— Но откуда?

«Вы прибыли в Риддемир, вынужденные бросить свои дома, потому что рассердили землю и предков. Разве не самонадеянно считать, что слухи о вас не начнут множиться среди простого народа? Люди говорят о вас, думают о вас, боятся вас»

Не удивлен, что именно в этом порядке.

Размышления помогли Фейрнлейву собраться. Скрестив руки, он начал перебирать различные варианты, по которым Говорящую могли отпустить и на которые, согласилась бы она сама. Но, к счастью, или сожалению, он видел лишь одну дорогу.

— В теории, если ты не желаешь открывать ещё больше секретов, путь к твоей свободе, все также, лежит через спасение альфы. После того как тебя отпустят, по твоему следу наверняка отправят лазутчиков, но это не важно: с твоей скоростью, ты оторвешься от них. А если ещё и следы запутаешь, то они вовек не отыщут тебя. Так что, когда нам принесут еды и воды, скажи стражнику об этом или если не хочешь, то я сам это сделаю. Но это просто мои мысли Говорящая, и быть может, у тебя есть другая идея. Так что, когда нам принесут еды и воды, скажи стражнику об этом. Но решать в любом случае тебе, ведь это твоя жизнь и твой народ.

Закончив свои мысли, оборотень пошел и лег на скамью. Слишком уж устал телом и душой, за такой короткий промежуток времени. В свою очередь Говорящая в задумчивости продолжала стоять у выхода, бегая взглядом по булыжнику стены. Слишком хорошая мысль родилась в голове тюремщика, по иронии судьбы самого ставшего пленником. Только метод ее осуществления заставлял сомневаться: даже если она сможет вернуть их вожаку рассудок, где гарантии, что он освободит ее, а не возобновит отложенную казнь? Постучав заостренным, как коготь, ногтем, Говорящая привлекла внимание.

«Почему ты думаешь, что он меня отпустит? Я навлекла на него недуг. Он должен быть зол за это»

Мужчина слегка приподнял уголки губ, обрадованный тем, что все-таки смог вызвать у нее интерес. Поднявшись со своей скамьи, он вновь направился к двери и посмотрел решетку, встретившись с глазами девушки.

— Наверняка зол. Но невзирая на нашу несдержанность, дураки не становятся правителями. Мы конечно не боимся смерти, но это не значит что мы к ней стремимся. Как и любое другое разумное создание, мы желаем подольше побыть в этом мире и прожить достойную, в нашем понимании, жизнь. А уж Воланд, точно не выглядел уставшим от неё — Фейрнлейв пожал плечами — Возможно он и отдаст подобный приказ, но какие у тебя есть ещё варианты? Неделю или две, его будут пытаться вылечить, но им это вряд ли удастся. Тот вепрь, себя не смог защитить, так что и с альфой нет гарантий, что получится. Спустя это время, скрепя сердце, родные и приближённые альфы, примут решение подарить ему Удар Милосердия. После этого, тебя будут пытать, а после казнят, за совершенное, и тут нет никаких альтернатив. С другой же стороны, есть и существенная вероятность того, что тебе дадут свободу.

«Вашим жрецам его не вылечить» — спокойная уверенность обрамляла ее слова. — Подозреваю, что даже я не смогу вернуть ему разум, несмотря на всю искушенность. Та магия была укреплена моими предками. Но теперь их нет. Я… я обессилена без их поддержки, но ты до конца так и не осознал, что это значит. Я тебя не виню. Потому что сама многого не понимаю, только уже в ваших обычаях»

Мужчина вздохнул и пробарабанил своими пальцами, по дверным доскам.

— Вот и сама посуди, что лучше: неотвратимая и бесцельная гибель или попытка, в которой есть возможность выжить, если не ради себя самой, так ради своего народа? Как мне видится, ты уже ничем не рискуешь, так почему бы не попробовать? Лучше уж попытаться, чем сидеть тут. Можешь попробовать с кого-нибудь или с самого Воланда взять такую же клятву, какую дал я, но я не знаю как они отреагируют, так что думай трижды. Но если у тебя есть ещё идеи как выбраться, то, пожалуйста, потому что у меня их нет.

Похожий на вздох сухой хрип вырвался из ее груди. Принимать решение было сложно, особенно когда ты вовсе не привык это делать, поскольку всегда все  проблемы обсуждали и улаживали без твоего мнения. Говорящая нервно закусила губу, потерянно глядя в угол своего узилища. Она все еще считала, что лучшим и самым простым исходом была смерть, но слабая надежда грела и заставляла размышлять.

За этим, молча наблюдал волк, пусть и не видел самой девушки. В темноте, перестали быть видны ее глаза, которые она либо прикрыла, либо отвела в сторону. Стало быть, она размышляет, либо ушла. Но никаких шорохов он не слышал, а значит, делала первое.

— Слушай, я многое могу понять, но разве тут есть место сомнениям? Сейчас, твоя гибель никому не поможет, а до нее, ты просто будешь тонуть в душевных муках. Кому от этого будет лучше? У тебя есть цель: предупредить своих соплеменников. Дорогу по которой этого можно достичь, я тебе подсказал. Не сомневайся, а делай! И делай как можно лучше, со всеми доступными тебе силами, ведь именно так, ты приблизишься к своей цели! Ты и так, все это время мучила себя мыслями о смерти, а теперь у тебя есть стимул и возможность жить. Мало кому, кто оказывался поглощен отчаянием, даруется такая роскошь. Так что прошу тебя, не заставляй разочаровываться в тебе и твоей стойкости. В данный момент, это единственное правильное решение.

Говорящая была обескуражена этой верой в себя совершенно постороннего человека, который, впрочем, никогда открыто не выказывал агрессии или ненависти в ее сторону. Слова поддержки… да, сейчас они были нужны как никогда. Зеленые глаза снова блеснули во мраке, испытывающе глядя на заросшего, громоздкого мужчину, больше похожего на дикаря. Хотя бы в нем было благородство (или его зачатки) в сравнении с прочими жителями этой недружелюбной, злосчастной деревни. Она медлила, но в конце концов приблизилась к окошку и коснулась своей щеки, на которой застыла кровь Фейрнлейва.

«Я хочу изменить клятву, и пусть ваш бог к тому будет милостив. Помоги мне освободиться и сжечь тела моих соплеменников, как обещал. А я приложу все усилия, чтобы вылечить вашего старейшину. Если у меня не получится или по пробуждении он прикажет меня пленить, обещай, что убьешь меня или поможешь бежать. Меня устроит любой исход, только не вновь быть заточенной в этой клетке!»

— Я… — мужчина был рад, что у него подвернулась возможность все таки исполнить клятву. Вот только, он не был уверен что у него получится, и это легло на него грустью — Ты ведь понимаешь, что я сейчас в опале? Не думаю что меня кто-то будет слушать. Но ты, совершенно другое дело! У тебя есть, чем с ними торговаться. Уверена, что хочешь моей помощи?

«Вот как…» — ее голос поник, и она пошла на попятную. — «Нет, лучше мне тогда оставаться в темнице и ждать расплаты»

— Маорова желчь… Я согласен. Сделаю все, что в моих силах.