— Здесь началось и завершилось ваше великое паломничество длиною в год, — чересчур патетично даже по такому случаю поприветствовал трех дознавателей инквизитор Марте Эбнер, сверкая радостными глазами. — Будучи пилигримами вы совершили значимый поход, посетив основные духовные цитадели нашей веры и с достоинством прошли испытание суровой аскезы. В течение этих месяцев я получал от настоятелей отчеты о ваших успехах и, без преувеличений, остался доволен результатами. Вы показали себя образцово и дисциплинированно, не запятнав безупречную репутацию нашего ордена. И, как положено кодексом, скоро вы окажетесь перед предвестником Десяти, чтобы дать непреложный обет.

Сложив руки за спиной, Марте глубоко вдохнул широкой грудью бодрящий свежий воздух, спускающийся в низину с Серебряных гор, и прикрыл глаза. Ему было важно, чтобы каждое слово, которое он доносит до внимающих ушей своих воспитанников, было обдуманно ими неоднократно, поскольку сейчас решалась их судьба на всю жизнь.

Четыре темных силуэта стояли на открытой террасе, которая в такие теплые летние месяцы, как этот, перестраивалась под трапезную. Крепкие обеденные столы размещались тремя длинными рядами и в настоящий момент пустовали, поскольку служители отужинали несколько часов назад. Большинство восковых свечей в подвешенных под потолком кованых люстрах погасло, погрузив обзорную площадку в вечерний полумрак. Через стрельчатые, не застекленные арки врывались потоки прохладного воздуха вместе с зыбкими спиралями тумана, клубящегося меж крутых склонов. Закатное солнце, едва различимое за плотными серыми облаками, отражалось оранжевыми переливами от снега, неизменно лежащего на самых высоких пиках древних гор, куда боялось приходить тепло.

Выждав достаточно, Марте вновь открыл светлые глаза и испытывающе посмотрел на каждого из своих подопечных: на Оливера Кригера, излучающего уверенность и спокойствие, на самого юного среди них Стеффена Ваккера, нервно потирающего руки, и, наконец, на Аурелиана де Флери, неизменно строгого и решительного. Все трое стремились к почёту и все трое имели на него полное право, о чем с гордостью думал их наставник. И все же, единственный, по ком в особенности беспокоилось его великодушное сердце, был сын десминерского дворянина, что отказался от полагающихся ему по праву рождения притязаний. В отличие от остальных он имел шанс на лучшую жизнь, и все же выбрал черную рясу.

— На этом ваше бдение закончено. Но, — Марте поднял указательный палец, привлекая внимание, — вы все еще вправе отказаться от своего решения. Можете посчитать мои рацеи излишними, однако я должен их довести, чтобы каждый из вас понимал серьезность предстоящей церемонии и чего вы будете лишены после ее завершения, — прокашлявшись в кулак, он продолжил. — С божественным даром вы станете практически неуязвимы для магов. Их колдовство разобьется о вашу духовную броню и не сможет развязать тугие узлы защитной сети, что обовьет ваше сознание. Для воителей Священной Инквизиции это благословение ценнейшее из существующих, покуда мы ведем войну против магов, но оно отрезает вам иные возможности. Возможности простых людей. Оставшись в ранге дознавателей, вам разрешено обзавестись семьей. И никто не поведет вас под трибунал за проведение ночи в публичном доме. Однако, когда вы принесете обет, то не сможете ни коснуться женщины, ни оставить после себя наследника. За подобные проступки, порочащие честь, вы будете отвечать перед божьим судом, что в сто раз суровее земного.

Над террасой раздался тревожный соколиный клекот, из-за которого Стеффен Ваккер дернулся, случайно ударив локтем стоящего рядом Аурелиана. Он посмотрел на него извиняющимся взглядом и сделал шаг влево, увеличивая между ними дистанцию.

—  Две недели, господа, — подчеркнул Марте. — У вас осталось две недели для того, чтобы изменить свое решение. Затем — дороги назад не будет. Эти четырнадцать дней вы вольны провести, как пожелаете, не ограничивая себя ни в чем. После годовой аскезы вспомните, что есть жизнь без строгих обетов и возвращайтесь ко мне со своим вердиктом.

Быстро побледневший диск солнца последний раз мигнул из-за горного плеча и укрылся за острой грядой скал. Вместе с золотыми лучами, бьющими по глазам, рассеялось ощущение тепла, и воздух, известный северянам своей переменчивостью, задул студеными потоками. Под воротником сутаны словно провели холодными пальцами, и Марте непроизвольно приложил руку к шее, слегка морща обычно приятное лицо от неудобства. Оставаться на террасе под нарастающими ветрами он не решился, поэтому поманил трех подопечных за собой, через вытянутую трапезную в коридор святилища. Слабый огонь еще цепляющихся за жизнь свечей теперь бил всем им в спины, создавая на каменном полу длинные тени.

—  В зале богослужения вашего бога, разумеется. Прошу вас тщательно подготовиться к этому мероприятию и явиться на церемонию в соответствии с регламентом. А не так, как прибыл сюда дознаватель Флери, спеша на нашу встречу, — получасом ранее Марте с полагающейся строгостью уже отчитал Аурелиана за внешний вид, поэтому второй раз это назидание было приправлено легкой улыбкой. — В ответственный день вы должны будете проснуться в шесть часов, соблюсти утренние процедуры и переодеться в церемониальное облачение. Из кельи вас выведут монахи и сопроводят в зал, где будет ждать Оракул. Дальше просто действуйте так, как она скажет, и никаких проблем не испытаете. Ввиду того что ваши души привязаны к разным богам, для каждого это будет индивидуальная Инициация. Кому-то из вас придется подождать, пока закончится предыдущая служба.

— Инквизитор Эбнер, — устало прозвучал голос Оливера Кригера, — я узнал, что мои родственники прибыли в Веллхеллиг, чтобы постараться отговорить меня от принятия обета. Они с самого начала были не согласны с моим решением. Их же не допустят до самой церемонии?

— Не беспокойся, Оливер. Инициация — закрытое таинство, — похлопал парня по плечу наставник. — Никто и ничто не должно побеспокоить ваш разум в столь важный момент. Об этом мы позаботимся. Однако постарайся разойтись с отцом и матерью мирно или… уступи, если их чувства для тебя не пустой звук. Я не должен говорить вам таких вещей, — Марте судорожно вздохнул, чуть снизив голос и замедляя ход, — и, узнай об этом наверху, меня ждет наказание будь здоров, но … Я вспоминаю себя в то время, когда подходил мой час для дачи клятвы. Кроме меня, к возвышению готовились четыре человека: двое из них передумали, остальные довели дело до конца, ибо были уверены в том, что служение и отказ от личных интересов — единственная возможность показать, что их вера нерушима и крепка, как камень, из которого сделан алтарь Десяти. И первое время они были счастливы, осознавая новую роль в этом мире. Однако с прошествием лет я все реже видел на их лицах улыбки. Их слова стали острее наконечника стрелы, а каждый приказ был начинен колкостями и желчью. Сдается мне, что они стали противны сами себе. Я веду свою мысль к тому, что не для каждого человека Инициация — правильное решение. Поэтому думайте об этом каждый день, иначе потом придется пожалеть.

— Значит ли, что мы можем не бояться гнева Верховного инквизитора? — осторожно спросил Стеффен, потирая костяшки правой руки. — Ну, если… передумаем.

— Радоваться этому не будут, но и осуждать не станут.

— А в чем ваш секрет, инквизитор Эбнер? — испытывающе уставился на него Оливер. — Вы не выглядите как человек, которому сан утяжеляет плечи.

— У каждого инквизитора имеется свой выход, — кривовато усмехнулся командир. — Я нашел свой покой в чтении и жасминовом чае.

Они попали в высокий коридор со множеством резных арок и сверкающих колонн, тянущихся вдоль стен, украшенных картинами в позолоченных рамах. Над их головами по всей длине холла свисали с лепных карнизов безупречные штандарты инквизиции. В помещении отсутствовали окна, но было достаточно освещено, чтобы не иметь проблем с ориентированием. Завершив разговор, Марте пожелал своим подопечным доброй ночи и удалился в ту сторону, где находились комнаты старших инквизиторов. Перед тем, как пойти в свою келью, Оливер обратился к Аурелиану.

— Завтра вечером мы со Стеффеном собираемся в трактир “Черный кувшин”. Присоединишься?

Выстроенный на холме город казался неказистой ошибкой на фоне величественного святилища. Небольшие улочки, вымощенные тесаным булыжником и покрытые мхом, петлями сходили вниз, где бурлили речные воды. Вдоль них плотно прижимались двухэтажные дома, будто желающие в суровые зимние дни обогреть друг друга. Многие имели металлические и деревянные вывески с рисунками и названиями того, какие услуги могли здесь оказать: буханка хлеба у пекарни, меч у оружейной, наковальня у дворфийских мастеров, кошелек у торговой гильдии, распустившийся бутон розы у публичного дома. Веллхеллинг не мог соревноваться размерами с Нотенхофом, однако претендовал на звание среднего города. Многие аколиты и дознаватели обзаводились семьями, которые и составляли основное население предместья. Впрочем, и заезжих гостей здесь было немало, поскольку знали, что деньги у местных так или иначе водятся.

Пока Аурелиан добирался до «Черного кувшина», солнце спряталось за плечами хребтов, оставив на них огненную полоску утомленного света. В домах сразу же загорелись очаги, создавшие какую-то таинственную атмосферу. Влажность, пришедшая вечером, неприятным осадком липла к коже. В местах, где ожидали посетителей, на крыльцах подвешивали масляные лампы. С подмогой ветра они покачивались на железных кольцах, как бы приглашая заглянуть и выпить подогретого вина. Люди, довольные завершением дня, с улыбками устремлялись внутрь, хлопая дверьми, за которыми вовсю шумели кружками и стаканами.

Оливер и Стеффен встретились на развилке дорог и потому вместе прибыли к назначенному месту. Поскольку мероприятие не было формальным, то и оделись они, как обычные горожане, ничем не выделяясь от остальных. Свои густые каштановые кудри Стеффен подобрал в низкий хвост, открывая острый овал лица. Его круглые зеленые глаза обрамляли вечно удивленные брови, словно говорящие о его безобидности и наивности. Оливер, напротив, был обладателем тяжелой скуластой челюсти и взглядом уставшего человека. Прямые черные волосы облепили череп и постоянно лезли в глаза, но его это ничуть не заботило. Оба дознавателя поприветствовали товарища и направились в таверну.

— Не будем об этом на улице, — как-то измученно вздохнул Оливер, открывая дверь.

Внутри они обнаружили вместительный и уютный зал, довольно чистый, что было удивительно для таких заведений. Около стойки обнаружилось просторное место для подвыпивших танцоров и музыкантов, желающих заработать монету за увеселение гостей. Менестрели нашлись достаточно быстро — притулились в углу, настраивая инструменты и обсуждая репертуар, который будет звучать этим вечером. Больше половины столов уже оказались заняты развязными постояльцами, хлюпающими без меры эль, да посматривающими на фигуристых разносчиц.

— Итан, — позвал Стеффен знакомого тавернщика. — Мы заказывали!

— Привет, Стеффен, — махнул ему в ответ хозяин заведения. — Садитесь вон там.

Жилистая рука указала на исполосанный и протертый локтями стол в углу помещения. На его поверхности уже стояло три кружки и кувшин с вином. Вестимо, Стеффен заранее позаботился о том, чтобы жажда не утомила приятелей, пока они будут дожидаться съестного. Нос, тем временем, улавливал ароматы горячего варева, копченого мяса, пряностей и заморского табака. Когда они подошли к скамье, загудела плоская мелодия бардовской лютни.

— Пришлось выносить сегодня причитания матери, — наливая вина, скалился Оливер. — Десять, дайте мне сил вынести эти две недели испытаний! Ее слезы и мольбы — худшее, что доводилось переносить за последний год.

— Ее можно понять, — пожал плечами Стеффен. — Ты единственный сын.

— Да, — подтвердил Оливер. — И поэтому она будет изводить меня день ото дня, пока, наконец, не пройдет Инициация. Целое мучение для моей воли. А худшее в этом все то, что нам предстоит отречься от семьи. Вот так рождаешься из чрева женщины. Она кормит тебя, одаривает любовью, растит. И конечном итоге вынуждена беспомощно смотреть, как боги отрывают от сердца ее ребенка.

— Ты еще можешь… — речь Стеффена оборвалась, когда его пронзили, точно копьями, серые глаза товарища. Решив не продолжать эту тему, он обратился ко второму приятелю. — А как складываются твои дела, брат Аурелиан? Кажется, у тебя единственного нет сомнений в прохождении церемонии.

[Совместный пост: КМ, Аурелиан де Флери]

Поддержав слова Аурелиана добродушными комментариями, боевые товарищи стукнулись кружками, расплескивая вино по столу. За общими разговорами и сытной едой, под веселый гул других посетителей и разошедшуюся мелодию бардов, они не замечали, как быстро расходовалось горячительное в их кувшине и как незаметно хмелела голова. С одобрительным рокотом они встречали великодушную разносчицу, что охотно меняла их опустевший графин на полный за звонкую монету. Сегодня самими богами было дозволено пировать и отдаваться пленительному счастью простых житейских увесилений, по обыкновению запрещенных, но тем более желанных для ограниченных в подобных радостях церковных служителей.

С нарастающей мглой за окном в таверне делалось теснее и душнее. Собравшиеся здесь люди веселились и пили, как в последний раз, словно на следующий день их не ждали повседневные заботы. В дальнем углу велись карточные игры на деньги, у очага согревалась компания разношерстных путешественников в зеленых плащах, хозяин заведения был увлечен разговором с двумя крепкими мужиками, а дверь то и дело распахивалась, занося вместе с уличной прохладой новых гостей. В какой-то момент внутрь проникла молоденькая девушка, из-за которой раскрасневшееся от вина лицо Стеффена сделалось еще более пунцовым. Заикаясь от неудобства, он попросил прощения у братьев и ретировался к своей спутнице, ожидающей его у занавешенной тканью стены.

— Посмотри на него, — благодушно произнес Оливер. — Счастлив, что пойманный карась, вновь отпущенный на волю. А тебе, брат Аурелиан, соблаговолила ли хоть раз богиня удовольствия?

Графин сменялся под звуки всеобщего одобрения. Когда кружка пустела, то она вмиг наполнялась вином. Аурелиан и не заметил, как вместо пары уже выпивал если не четвертую, так пятую чарку все больше и больше пьянея. Взгляд понемногу мутнел, язык заплетался и вечно угрюмый дознаватель вмиг перестал быть таковым. Он поддерживал разговор, одобрительно стучал кулаком по столу и вел себя так, как и положено обычному мужичью на отдыхе.

— Мне-то? — удивленно пролепетал Аурелиан, проводя глазами Стеффена. — У меня с этим дело проще. В отрочестве мне как-то представляли всяческих девиц, но дальше переписки не ушло. Все на отце, ему ж видите надобно усиливать род, подходящую партию искать. Чтобы я, как и он, с помощью брака наращивал мощь и влияние. По-моему, он даже пытался аргументировать его величеству де Лорану, что я хороший выбор для его дочери, но это не точно… На уровне слухов, не более.

— А тебя это не устраивало, потому что за стенами замка прекрасная девица поджидала? — многозначительно усмехнулся Оливер, налегая на новую кружку.

— Как раз-таки нет. Отец привил мне достаточно сильную любовь к правилам и нормам, так что до брака я и не подумывал о всяческих похождениях. Скорее не было той, что запала прямо в душу, как у нашего товарища. Чтоб также как и он, думать только о ней. Trop romantique, не иначе.

Тут Оливер едва не выронил посудину из руки, вовремя успев вывернуть кисть, чтобы не залить свою белую рубаху.

— Черт возьми! Так ты и правда девичьего тела не щупал… А мне думалось, что знатюки, вроде тебя, имеют всякую служанку, если лицом приглянется.

— Церковь запрещает различного рода отношения до брака. Так нас учат. И так заведено в моей семье. Отец… воспитывал меня и брата с любовью к священным правилам. Тем более, что я был наследником, а Амори ушел в обучение к королевскому рыцарю, сиру Виардо. Запретная связь могла возникнуть у моего близнеца, учитывая его нрав, хоть мне и горестно такое признавать.

Непринужденно смакуя горячительное, Оливер странно поглядывал на своего товарища, обдумывая то, что раньше считалось простыми домыслами, основанными на болезненной правильности Аурелиана. Сейчас он пребывал в легком изумлении, когда до него наконец снизошла истина. После недолгих раздумий, он взял ручку кувшина и вновь наполнил чужую кружку до краев. Кивнув в знак благодарности за наполненную чарку, Аурелиан сделал пару глотков.

— Не должен мужчина связывать себя такими обетами, не вкусив греха, — поднявшись из-за стола, он негромко проговорил. — На тебя полвечера поглядывает вон та красотка. Не упусти шанс, брат Аурелиан.

От неожиданного завершения фразы Оливера он невольно закашлялся так как вино пошло не в то горло. Посмотрев на девушку, о которой сказал товарищ, он потупил взгляд в кружке.

— Она видит лишь половину сути. И как я сказал ранее…

Оливер нетвердой походкой направился к той, о ком только что судачил. Симпатичная молодая особа, как оказалось, действительно украдкой поглядывала на дознавателя Флери, попеременно сплетничая о чем-то с подругой. Подошедший к их столику Оливер заставил обеих выслушать себя, после чего забрал вторую девицу на танец, а первой что-то предложил, кивая в сторону одиноко сидящего дознавателя. Хлопнув длинными ресницами, она улыбнулась и направилась в сторону Аурелиана скользящей походкой. И красота ее была очевидна не только Оливеру; многие заглядывались ей вслед, но никого она не осчастливила даже взглядом. Аурелиан лишь помотал головой и заметил, как за ее походкой следили остальные посетители трактира.

— Кажется, это твой друг бесстыдно украл мою товарку на весь вечер. Выходит, я вынуждена искать нового собеседника, — перекидывая длинные черные, как вороново крыло, волосы через плечо, она расплылась в улыбке. — И ты мне понравился.

Как только она приблизилась и проговорила сладостные речи, Флери на мгновение задумался и ответил:

— Собеседников здесь пруд пруди, ты вольна выбрать любого. Чем же тебя привлек смиренный одинокий уродец? Поглумиться и потешить собственное эго? Увольте, это не для меня.

Вся обида и злость вышла резким порывом в этой речи. Пускай алкоголь и развязывал язык, он также раскрывал чувства дремлющие в глубине души Аурелиана. Как и в день получения шрама, он не хотел к себе особого отношения из жалости. Поэтому, не дожидаясь ответа незнакомки, он встал из-за стола и шатающейся походкой прошел к владельцу, доставая из поясного мешочка несколько монет.

— Благодарю за еду и питье. Здесь должно хватить за меня и товарищей.

Удивленная таким ответом, молодая женщина молча смотрела, как пошатывающаяся фигура обходит хаотично выдвинутые стулья и столы, выставленные ноги в истертых старых сапогах и лужи разлитого эля. В какой-то момент она решила, что попалась на дурака, но его отношение к самому себе заинтриговало даже больше, чем перевязь на глазу и прямая осанка, поэтому она последовала за Аурелианом и встала в проходе, препятствуя свободному пути из таверны.

— Уродством я могу назвать только твои крестьянские манеры. Но с таким лицом холопы не рождаются, — положив руку на подпоясанную лентой талию, сказала она, смягчая слова улыбкой. — Ты кажешься интереснее всех, кого я здесь вижу. Зная, что мне нет дела до насмешек, все равно не желаешь провести со мной время?

— Мои манеры отнюдь не крестьянские. Я лишь следую заветам правил кото…

Возможная дальнейшая речь была прервана на полуслове. Взгляд, и без того затуманенный вином, вовсе померк. Сознание погружалось во тьму, а ноги подкашивались. Вся эта феерия прощания с собственным духом, в образном смысле этих слов, обернулась для Аурелиана сильным беспробудным сном. Он чудом не согрел голову об барную стойку и свалил несколько стульев, пока неизвестные руки ловили рослое тело дознавателя Флери. Последнее, что он помнил перед уходом в длительный сон, это отдаленные голоса братьев и испуганные возгласы девицы.